Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Подросток пожал плечами, нехотя подхватил один узел и тут же бросил его у стены.

— И надолго вы? — требовательно уточнил он.

В комнате стало как-то неловко тихо.

— Поживём, — спокойно ответила баба Лиза. — В тесноте, да не в обиде.

Сергей только криво усмехнулся и отвернулся к окну. Антонина, кроме первых слов приветствия вообще ничего не сказала. Похоже, что лёгкой жизни у нас здесь не будет.

Стыдно вспоминать, как мы там жили.

Серёжка стал невероятным, изощрённым хамом. Мама Нина и тётя Тоня оказались совершенно бессильны против его наглости. Чтобы лишний раз не мозолить парню глаза и не провоцировать скандалы, нам пришлось потесниться. Мы переселились из единственной жилой комнаты в ту самую кухоньку, которой тётя Тоня так гордилась. Спали вповалку — прямо на полу и на узком деревянном топчане, прижавшись друг к другу. Пашка, который к тому времени уже устроился на завод и работал электросварщиком, спал на кухонном столе.

По утрам Пашка сворачивал телогрейку, аккуратно складывал в угол своё нехитрое постельное хозяйство, и через несколько минут баба Лиза уже резала на тех же досках хлеб или чистила картошку. В тесной кухоньке пахло керосином, варёной картошкой, мокрой одеждой и печной сажей. Если ночью кому-нибудь нужно было выйти в туалет, приходилось перешагивать через спящих, стараясь не на ступить на чьи-то руки или ноги.

Хуже всего становилось, когда Сергей возвращался домой навеселе. Заслышав его тяжёлые шаги на лестнице, баба Лиза сразу бледнела.

— Господи… Только бы сегодня без скандала…

Обычно мы с ней вдвоём успевали запереться на кухне. Сергей сначала дёргал дверь, потом принимался колотить в неё кулаками.

— Гады! Кусочники! — орал он так, что слышал, наверное, весь подъезд. — Понаехали! Эвакуированные!

Однажды он швырнул в дверь молоток. В другой раз притащил с улицы булыжник. Доски глухо трещали под ударами, со старой двери летели щепки. Баба Лиза молча терпела, а тётя Тоня сквозь слёзы повторяла:

— Серёжа… Опомнись… Люди же слышат…

Во мне всё кипело. Почему эти женщины не могут отхлестать пацана ремнём по заднице? Такого наглеца надо остановить сразу, пока он окончательно не почувствовал безнаказанность. В теле восьмилетнего Вальки я ничего не мог сделать. А мои родственницы, увы, были слишком интеллигентными и слишком мягкими, чтобы поднять руку на Сергея. Оставалось только сидеть на полу, слушать, как грохочут удары в дверь, и бессильно сжимать кулаки.

Тем более я совершенно не понимал тех претензий. До нашего приезда они с матерью откровенно недоедали. Тётя Тоня работала библиотекарем, получала сущие копейки, но благодаря работе имела хлебные карточки — пожалуй, это было ценнее самой зарплаты. После нашего приезда основным кормильцем семьи стала мама Нина. На свою учительскую зарплату и карточки она фактически тянула всех нас, а небольшой запас овощей, привезённый из станицы, помогал пережить зиму. И всё равно именно Сергей считал себя самым обиженным.

Хотя, если отбросить Серёжкин террор, жилось в Махачкале действительно интересно. Город бурлил. Меня определили в местную школу — маленькую, городскую, куда мама устроилась вести уроки. Школа мне искренне понравилась — всё лучше, чем сидеть дома и терпеть выходки Сергея.

Вот только каждое утро ходить в неё приходилось мимо городского хлебозавода, и эта дорога стала для меня изощрённой пыткой. От здания тянуло таким густым, умопомрачительным, горячим запахом ржаного хлеба, что кружилась голова. Обычной едой у нас была кукурузная каша. Баба Лиза по старой привычке называла её мамалыгой. Варили её без масла, почти без соли, и потому вкус у неё был один, но голод не так сильно мучил. Картошка с той самой каспийской селёдкой появлялась на нашем столе редко и считалась настоящим лакомством.

Пашка помогал, как мог. Он стал совсем самостоятельным, взрослым рабочим человеком. В марте сорок четвёртого, на мой день рождения, он пришёл со смены усталый, с чёрным от копоти лицом, но с хитрой улыбкой. Из-за пазухи брат бережно достал и поставил на кухонный стол настоящее сокровище — полный закопчённый армейский котелок горячего чая, густо заправленного дефицитным сахарином.

Ясное дело, долго терпеть Серёжкины дебоши и летящие в дверь молотки мы не могли. Махачкалу пришлось покинуть. И тут Нина сделала шаг, который моему практичному взрослому разуму показался чистым безумием. В то время как люди стремились уехать как можно дальше в тыл, мы развернулись и отправились в Железноводск — город, который ещё недавно находился под немецкой оккупацией.

Всё лето сорок четвёртого наша семья провела порознь. Мы с матерью жили в Машуке — крошечном совхозном посёлке неподалёку от Железноводска. Чтобы просто пережить это лето, маме Нине пришлось пойти на крайние меры. Дипломированная учительница, интеллигентная женщина, она устроилась в местный эвакогоспиталь обычной санитаркой. Мне было странно и невыносимо больно видеть её тонкие, привыкшие к книгам руки, которые теперь с утра до вечера драили полы в палатах, таскали тяжёлые вёдра и стирали окровавленные бинты. Домой она возвращалась молча, с красными от щёлока руками и такой усталостью, что иногда засыпала прямо за столом, не успев доесть свою похлёбку. Но этот адский труд давал главное — госпитальный рабочий паёк.

В самом Железноводске баба Лиза и Пашка тоже без дела не сидели. Маме дали место в одной из уцелевших городских школ, при которой был большой земельный участок. Урожай с него предназначался для школьной столовой, и бабушка с братом вызвались сторожить огород. Всё лето они прожили «на природе». Днём пололи, поливали и гоняли мальчишек, норовивших стащить зреющие овощи. Ночью обходили участок с палкой и старым фонарём, больше для порядка, чем для света.

Пашка стал настоящим добытчиком. Если появлялась возможность раздобыть что-нибудь съестное, он не упускал случая. Приносил охапки хвороста, собирал для супа щавель, выкапывал какие-то съедобные корешки, о которых ему рассказывали местные. Раздобыл где-то силок и ловил воробьёв.

Об этом я узнал гораздо позже и поинтересовался, каковы на вкус воробьи.

— Если закрыть глаза и не жевать косточки, то почти курица, — заверил меня Павел.

Жили баба Лиза и Павел прямо на огороде, в дощатом балагане. Мы с мамой Ниной иногда приезжали к ним. Я влюбился в Железноводск с первого взгляда. Кажется, такой пронзительной природы никогда в жизни не видел. Кругом высились покрытые густым лесом изумрудные горы. К тому же разрушений в городе оказалось немного. Фашисты, видимо, слишком любили здесь отдыхать, поэтому, отступая, не успели взорвать великолепные старинные санатории.