Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

class="p1">Это была долгая работа — три-четыре года до первого реального результата. Краснов знал это и не торопил. Торопить хорошую инженерию — значит получить плохой результат быстро.

Denso ответили в июне.

Письмо пришло на электронную почту — Власов распечатал, принёс. Японцы отвечали аккуратно, по пунктам. Изучили предложение. Готовы к встрече. Предпочтительный формат — визит в Тольятти, осмотр производства.

Краснов прочитал письмо дважды.

Denso — это была история длиной в двенадцать лет. Первый контакт — восемьдесят девятый год, Женева, короткий разговор на стенде, обмен визитками. Потом — переписка, которая велась вяло, с японской стороны всегда вежливо и всегда с формулировкой «мы изучаем возможности». Это означало «нет, но не хотим обидеть». Краснов ждал. Посылал данные по качеству раз в год — тихо, без напора. Ждал.

Теперь «нет» стало «да».

Он показал письмо Климову.

Климов прочитал. Помолчал.

— Они готовы к визиту, — сказал он. — Это серьёзно. Японцы не приезжают смотреть, если не собираются работать.

— Знаю.

— Тогда надо готовиться. — Климов положил письмо. — Виктор Семёнович, у Denso другие стандарты входного контроля. Они привезут своих аудиторов, будут смотреть на каждый процесс. Нам надо показать не то, что мы хотим, а то, что есть. Если будем прятать — они увидят. Если не прятать — увидят тоже, но это честно.

— Не прятать, — сказал Краснов. — Показывать всё. И где слабые места — тоже.

— Они не испугаются слабых мест?

— Испугаются лжи, — сказал Краснов. — Слабые места исправляются. Ложь — нет.

Климов кивнул. Это был его принцип тоже.

Японцы приехали в октябре. Четверо — инженер по качеству, технолог, финансовый аналитик и переводчик, который почти не говорил, потому что инженер по качеству говорил по-английски лучше него. Они ходили по заводу три дня — методично, с блокнотами, фотографировали всё, что разрешали фотографировать, и спрашивали про всё остальное.

Краснов не водил их сам — Климов водил. Это был правильный выбор: Климов знал каждый процесс изнутри и не уклонялся от неудобных вопросов. Если что-то было не идеально — говорил прямо, объяснял, что делается для исправления.

На третий день вечером японский инженер пришёл к Краснову — один, без коллег.

— Виктор Семёнович. — Он сел. — Ваш человек — Климов — очень честный.

— Я знаю.

— Это редкость. Обычно показывают хорошее, плохое прячут. — Он помолчал. — Он показал нам дефектную партию крепежа прямо на складе. Не скрыл.

— Мы её не скрываем, — сказал Краснов. — Мы её разбираем. Это два разных действия.

Японец смотрел на него.

— Да, — сказал он наконец. — Это разные действия. — Пауза. — Мы дадим положительный ответ. Детали — письмом, через месяц. Но вы можете считать, что да.

Краснов кивнул.

— Спасибо.

— Не за что. — Японец встал. — Это хороший завод. Не идеальный. Но честный. С честным заводом можно работать.

Он ушёл.

Краснов сидел в тишине. Denso — двенадцать лет. Итальянцы — три подхода за десять лет. Немцы — год переписки. Всё это складывалось сейчас, в одном году, потому что наступило то время, когда могло сложиться.

Он думал про Хауса. Про то, что тот написал немцам: «редкий человек». Краснов не думал о себе в таких словах — не потому что был скромен, а потому что не думал о себе вообще в таком разрезе. Он думал про завод, про следующую задачу, про то, где слабое место и что с ним делать. Это было его способом работать.

Хаус понял это за двенадцать лет совместной работы. И написал немцам. Это был подарок — не сентиментальный, рабочий. Хаус не умел дарить сентиментальные подарки.

Инвестор нашёлся не через Ряжских.

Это стало ясно в августе, когда Власов и Краснов провели три ночи с юристами над документами. Инвестор пришёл сам — крупная российская промышленная группа, которая в начале двухтысячных скупала активы в машиностроении. Не агрессивно — методично, выбирая работающие предприятия с историей.

Они вышли напрямую. Без Ряжских.

Это само по себе говорило о многом.

Переговоры шли три месяца. Краснов взял список Климова — условия, которые нельзя трогать — и положил его на стол в начале первой встречи. Не как ультиматум — как факты. Вот что есть, вот что не меняется. Если это приемлемо — разговор.

Инвестор читал список. Молчал. Потом задал несколько вопросов — технических, не финансовых. Это был хороший знак.

Один из юристов инвестора — молодой, в хорошем костюме — сказал на второй встрече:

— Виктор Семёнович, при этих условиях экономика сделки для нас неоптимальна.

Краснов смотрел на него.

— Я понимаю, — сказал он. — Тогда, может быть, не надо этой сделки.

Юрист замолчал. Главный от инвестора — немолодой, из производственников, это чувствовалось — посмотрел на юриста, потом на Краснова.

— Продолжим, — сказал он. Юристу, не Краснову.

Они продолжили. Ещё два месяца переговоров, ещё два раза юрист говорил про «неоптимальную экономику», и оба раза главный от инвестора говорил «продолжим».

В ноябре подписали.

Инвестор получал двадцать пять процентов плюс одно место в совете директоров. Условия Климова вошли в соглашение отдельным приложением — юридически обязывающим. Деньги на платформу, на линию окраски и на сварочное — траншами, привязанными к этапам программы.

Краснов подписал последним. Посмотрел на документ.

Двадцать пять лет он держал этот завод без внешних денег. Теперь — с внешними. Это было правильным решением, он был в этом уверен. И всё равно — что-то менялось. Не в заводе — в том, как завод принадлежит.

Он убрал ручку.

Власов стоял рядом — молодой, с очками на носу, с папкой документов.

— Виктор Семёнович, — сказал он.

— Да.

— Это хорошая сделка.

— Хорошая, — согласился Краснов. — Посмотрим, как работать будем.

— Будем нормально.

— Посмотрим, — повторил Краснов.

Он встал, пожал руки людям на другой стороне стола. Потом — Власову, Климову, которые стояли у стены. Климов пожал руку коротко, как всегда.

— Список условий сработал? — спросил Климов тихо, пока все расходились.

— Сработал.

— Хорошо.

Климов кивнул и пошёл к выходу. Он не задерживался дольше нужного.

Краснов последним вышел из переговорной. Коридор, лестница, выход на улицу. Ноябрь, холодно, первый снег уже лёг и не таял. Завод за забором — корпуса, трубы, огни. Его завод. Теперь с двадцатью пятью процентами чужих денег. Но всё равно — его.

Он постоял