Севастополь 1941 - Евгений Миров

Заставить его смотреть в другую сторону.

— Пантелеев!

— Слышу. — Лба от наглазника он не отрывает. Папиросы во рту уже нет; где она делась, я не заметил. — Он по молу пошёл?

Я показываю ему ладонью горизонталь на уровне глаз — по кромке.

Он поднимает голову ровно настолько, чтобы поймать мою руку, и сразу переводит взгляд поверх неё, вдоль борта, туда, где над надстройкой должен стоять человек. Там никого. Пальцы с маховика он при этом не снимает — ни один.

— Тогда жди.

— Чего ждать? — Колено я подтягиваю ближе к щиту, чтобы подняться одним движением.

— Разрешения.

Я задыхаюсь.

— Пока разрешение придёт, там…

— Знаю, что там. — Он не поворачивается. Маховик под его ладонью не идёт ни на оборот. — Я на этом молу три ночи людей принимал. Жди, я сказал.

И я жду.

— Товарищ старшина. — Дудка уже наполовину развернулся к кранцу и держит руку на весу над гнёздами, не опуская. — Патрон хотя бы к ноге взять?

— Держи донцем от станка. — Пантелеев сдвигает локоть на ладонь вбок, освобождая ему место у станины, и это всё его согласие. — В лоток не класть. Услышишь разрешение — тогда одним движением.

Дудка садится на корточки и обхватывает патрон обеими ладонями. Теперь его желание выстрелить стоит рядом со мной на настиле: латунное донце, побелевшие костяшки, плечи, поднятые к ушам. Каску он так и не поправил после того, как её чиркнуло, и она сидит на нём криво, отчего вся фигура кажется приготовившейся к удару.

Это оказывается тяжелее всего, что было в эту ночь до сих пор. Тяжелее мины у борта, тяжелее ползка по открытой палубе к мичману, тяжелее всех выстрелов этой ночи под ответным огнём. Я сижу на корме собственного — теперь уже почти собственного — корабля, слышу крики с мола и не делаю ничего, потому что человек, стоящий у пушки, прав, а я, командовавший двадцать лет, здесь никто и знаю это.

С мола тянется скрежет, будто железный край носилок волокут по камню. Потом кто-то срывается на ругань, заставляет поднять выше; ему отвечают сразу двое. Я различаю только усилие в голосах. Значит, там ещё двигаются. Значит, до кого-то ещё можем успеть.

Перевязанные ладони пульсируют под мышками каждая в своём ритме. Я давлю локтями сильнее, пока боль не становится простой и понятной: эту можно терпеть, с ней можно что-то делать. С теми шестьюдесятью метрами воды — ничего.

Двенадцатая очередь ложится туда же.

Я подаюсь вперёд всем корпусом, и Пантелеев, не оборачиваясь, выставляет назад раскрытую ладонь — стоять. Ладонь у него не дрожит.

— Сколько ждать? — Обе перевязанные кисти я загоняю под мышки, чтобы они перестали ходить, и слышу со стороны, что вопрос вышел выше, чем я его задумывал.

— До возвращения старшины. — Ладонь он опускает и коротко отмеряет ею вдоль правого борта, от кормы к тёмному горбу мостика, будто отрезает кусок палубы. — Мостик в тридцати шагах. Считай.

Я считаю.

Пока я считаю, двое из расчёта трижды проходят от люка к кранцам — по два патрона в руках, как велел старшина. Латунь ложится в гнёзда с коротким стуком, и после третьей ходки Пантелеев, не оборачиваясь, ведёт ладонью по ряду донцев и на последнем задерживает пальцы. Столько, сколько было до первого выстрела, там уже не будет никогда.

На счёте девятнадцать вдоль правого борта стучат быстрые шаги. Настил передаёт их раньше, чем тёмная фигура отделяется от надстройки.

— Кормовое! — Голос Гринько обгоняет его самого. — По берегу, по прежней точке, серия три. Разрешение командира.

Он ещё бежит, а слова уже разложены по порядку: что, куда, сколько, чьё разрешение. Ни одного лишнего, и всё в том порядке, в каком расчёт будет это выполнять.

Пантелеев вжимает лоб в наглазник уже на слове «кормовое». Мошкин кладёт руки на маховики прежде, чем прозвучало «серия».

— Мошкин, прежняя наводка. Дудка!

Латунь идёт вверх мимо моего плеча. Дудка не перекладывал патрон всё ожидание, и потому от груди до лотка он проходит одним движением, тем самым обещанным.

— Гуляев, где он?

Глаза мои уже там; я нахожу зубец раньше, чем он договаривает.

— Там же. Под зубцом слева. Он с места не сходил ни разу.

— Три выстрела с интервалом восемь. Огонь.

Хлопок. Станина толкает настил мне в колено.

Второй. Гильза уходит вниз и звенит о лапу.

Третий. Над казёнником на морозе встаёт клочок горького дыма, и его тут же сносит с кормы.

Три белых цветка раскрываются на чёрной складке берега, и после каждого через воду приходит долгая мягкая волна звука.

Первый разрыв кажется слишком левым. Желудок успевает провалиться, прежде чем второй встаёт ближе к зубцу, а третий накрывает склон пылью так, что прежняя огневая точка исчезает целиком. Задел ли осколок пулемётчика, скрывает пыль; в коротком промежутке между вторым и третьим он уже молчит.

И тишина с мола.

Не потому что там перестали кричать. Потому что перестал стрелять он.

Сначала я слышу только кровь в ушах и позвякивание гильзы, катящейся к станинной лапе. Потом с мола долетает новый голос — хриплый, злой, теперь командующий: кому-то велит держать выше. За ним снова скребут по камню носилки. Люди там возвращаются к работе раньше, чем дым у нашего ствола успевает разойтись.

В груди на один вдох становится свободнее. Я втягиваю этот воздух до конца и тут же боюсь, что поспешил.

Ковтун вскидывает на меня брови и беззвучно шевелит губами: ушёл?

— Замолчал.

Развожу эти два слова руками, ставя их по разные стороны от себя: вот «ушёл», а вот «замолчал». Ковтун опускает подбородок обратно на скрещённые кисти и больше не спрашивает, но локти под себя не подбирает — так и лежит, готовый.

Место под зубцом я держу глазом, не отпуская ни на секунду, и жду.

Ждём мы долго. Ковтун успевает переменить позу, Дудка — опустить патрон от груди на колено, а Пантелеев отходит от прицела на полшага и снова достаёт коробок, но не открывает, а только держит в горсти. За кормой слышно, как принимают шлюпку: дерево трётся о железо, снизу требуют не тянуть, пока не подложат под спину, сверху отвечают, что держат. Обычные звуки работы, которых всю последнюю минуту не было.

Глава 9

Колено у меня стоит на той же заклёпке у левого края щита, и я его больше не переставляю: холод