Весь Пол Андерсон в одном томе - Пол Андерсон

— Вода, — сказала Нимета. Огромные глаза выделялись на белом лице.

— Ручей. Он впадает в пруд, к которому лошади ходят на водопой, а оттуда — в Стегир. Соли там нет и в помине. — Грациллоний даже заставил себя рассмеяться. — Повторяю, место ничего особенного, но по сравнению с тем, где жили вы, — просто дворец. Вы можете переделать его, как вам будет угодно.

Верания отошла от мужа, утирая глаза, но они все лились.

— Ну конечно же, Грэдлон. Это хорошая мысль.

— Пока же, — сказал он, — до темноты еще далеко, и мы можем отпраздновать ваше возвращение.

Радость его была вымученная. Перед мысленным взором вставала Дахут. Не такая, какой он видел ее в последний раз, — сирена в окровавленной воде посреди обломков города, — а живая девушка, кричавшая о помощи в тот момент, когда волна уносила ее в море.

V

Свет от двух свечей и огня в очаге выхватывал из темноты лица и обнаженные тела Ниметы и Эвириона. За стеной хижины шумел дождь.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Зашуршал соломенный тюфяк. Она погладила здоровой рукой его гладко выбритую щеку.

Дремотно улыбнувшись, она сказала:

— Теперь колдовства больше не будет.

— Что? — спросил он, изумившись. — Я думал, ты…

— Да, я поклялась, когда приняла христианское имя. И все же… было бы неразумно мне забеременеть там… в лесу, не зная, что с нами будет, когда нам удастся выбраться оттуда. Я читала совсем маленькие заклинания в определенное время, между фазами луны. И, похоже, они помогли. Вот и все. Клянусь тебе, милый. А теперь и этого больше не будет. Мы уже дома. И я открыла для тебя свое лоно.

VI

Армориканцы отмечали в тот год праздник Луга без своих вождей. Устраивали ярмарки и фестивали, те, что можно было себе позволить в то неспокойное время. Собирали цветы и травы на землях, с незапамятных времен почитавшихся у них святыми. Празднества проходили на горах, у рек и ручьев. Со страхом гадали о будущем. Народу в церквях собиралось больше обычного.

Лидеры их находились в то время в Воргие, и те, кто уехал туда раньше, и те, кто прибыл недавно. Решался вопрос жизни и смерти. Как только на небо вышла полная луна, отправились в условленное место.

Один христианский священник украсил гирляндой менгир, стоявший за городской стеной. Так его предки отмечали праздник Луга с тех самых пор, как первые кельтские колесницы докатились до Арморики. Вполне возможно, что до них так поступали и древние аборигены. Рядом с менгиром возвышался и другой памятник — дольмен. Между памятниками развели костер. Потом совершили религиозный обряд: сначала срезали омелу, а потом поклялись на мечах и, уколовшись ножами, посвятили свою кровь Лугу, Христу и Триединой матери.

Грациллоний со сложенными на эфесе меча руками стоял на верхней ступеньке дольмена. «Интересно, — размышлял он, — что же думают обо всем этом люди цивилизованные (а их, как он знал, собралось здесь немало). Может, испытывают отторжение или считают необходимым пойти на уступки союзникам? А, может, древний обряд тронул их сердце?» Трепещущий огонь то выхватывал из темноты, то прятал во мраке ночи клановые эмблемы, мечи, диковатые лица. Высоко в небе обвился вокруг Полярной звезды Дракон. Луна освещала верхушки деревьев. Призрачный свет ее и пламя костра превращали поля, полуразрушенные крепостные стены и траву, росшую среди обломков, в нечто нереальное. Крики замерли, и в наступившей тишине послышалось уханье совы. Рим, который Грациллоний готов был защищать, но который никогда не видел, да скорее всего, и не увидит, казался сейчас таким же далеким, как эти мерцающие звезды.

Люди ждали его слова.

Он поднял меч, поцеловал лезвие и, очертив им круг над головой, опустил в ножны.

— Благодарю вас, — сказал он, вспомнив невольно, как он, будучи центурионом, обращался к солдатам. — Благодарю за оказанную мне честь и за ваше терпение.

«Зачем вспоминать о бесконечных пререканиях, мелочных обидах, гневе, о том, как два раза едва удалось избежать кровопролития?»

— Более всего благодарю вас за лояльность к людям и к закону. Клянусь, что не обману ваше доверие.

Ну что уж тут поделать? Оратором он никогда не был. Слова его звучали обыденно и грубовато.

— Вы выбрали меня командующим. Забота у меня одна: увидеть вас, ваших жен, детей ваших, и стариков, и молодых, и тех, что еще не родились на свет, свободными. Я хочу, чтобы жизни ваши не омрачали грабители, убийцы, работорговцы — ни местные, ни заезжие. За это мы и должны побороться. Когда-то я был солдатом. Сейчас мне опять придется взяться за оружие. И вам тоже предстоит стать солдатами. Скажу сразу: я буду мучить вас и тех, кто придет за вами, вы будете целыми днями проливать пот, пусть даже в эти дни нам ничто не будет угрожать. Зато у нас будет меньше ран и смертей, когда придет время сражаться. Вы будете исполнять все мои приказы беспрекословно. Наказывать буду нещадно. А что касается наград… что ж, наградой вам будут ваши жены и дети и крыша над их головой. Ясно?

Они закричали. Он знал, что ночь, обступившая их, требовала каких-то других слов, которых он не мог им дать. Кто он такой… старый пехотинец. Им нужен был человек, который пел бы им, молодой Бог, мечта, обретшая плоть.

— Я всего лишь военачальник, — сказал он. — И пока что ваш лидер, но одновременно и солдат. Не король. Пока мы не можем ни одного человека назвать королем. Никто не скажет, что с нами будет, что надо делать. Все, что мы можем делать в грядущие годы, — это защищать наши очаги. Но у вас есть право приветствовать моего заместителя — его, кто займет мое место, если Бог или смерть в бою отнимут меня у вас, кто продолжит мое дело. И это Саломон Верон.

Никто не удивился. Все знали это заранее. И все же клинки сверкнули, и ночь огласилась криками. Даже птицы испуганно слетели со своих гнезд.

— Салаун! Салаун! Салаун!

Сын Апулея легко вскочил на дольмен, и пламя костра осветило его. Грациллоний нагнулся и взял то, что лежало возле его ног, развернул. Сталь сверкнула, словно льющаяся вода. Бронзовая гарда, серебряный эфес, украшенный сверху рубином, символом Марса. Он высоко поднял оружие.

— Возьми меч Арморики, — воскликнул он и вложил его в руки Саломона.

Глава двадцать третья

I

Собрали урожай, освятили последний сноп пшеницы, принесли в жертву кастрированного молодого барашка. Дома и амбары украсили