Эпоха Титана 3 - Артемий Скабер

против себя? — произнёс он медленно. — Их казнят или сделают рабами. Если Матросов и Мамонтова признают участие в незаконной охоте, признают кражу ядер, признают работу на военного… Им конец!

— Допустим, что я поговорю с Матросовым и Мамонтовой, — улыбнулся, — и они захотят помочь СКА. Дадут показания, подтвердят связь с Грибковым, расскажут всё, что знают.

Чешуя прищурился. Недоверие на лице.

— В обмен на что? — спросил он прямо.

— Я им пообещаю, что их отпустят, — ответил я так же прямо. — Расследование закроют, с них снимут все обвинения. Даже похвалят за помощь следствию.

Тишина.

Чешуя смотрел на меня, не отрываясь. Потом встал резко, стул отъехал назад с грохотом. Ударил кулаком по столу, бумаги подпрыгнули.

— Ты… — начал он, голос повысился. — Ты… СОВСЕМ С УМА СОШЁЛ⁈

Орал во весь голос. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. Самоконтроль лопнул, лейтенант больше не мог держать маску.

— Ты хочешь, чтобы я дал амнистию двум аномальщикам, которые участвовали в незаконных вылазках⁈ — продолжал Чешуя, не останавливаясь. — Которые крали ядра! Которые работали на военных! Ты в своём уме, Большов⁈

Ждал, пока он выдохнется. Стоял спокойно, без реакции. Чешуя орал ещё минуту, потом замолчал. Тяжело дышал, смотрел на меня с яростью и… Да, отчаяние в глазах.

Лейтенант понимал, что без свидетелей Грибкова не достать. Понимал, что это единственный шанс. И злился, что этот шанс зависит от меня.

— Насколько я слышал, Грибкову доложили, что я выехал с КПП, — произнёс я спокойно. — Значит, у них есть крот. В СКА или в Корпусе 10. Вам это нужнее, лейтенант. Грибков без кротов — половина дела. А крот без Грибкова быстро всплывёт, когда начнёт искать нового хозяина.

Чешуя молчал. Дыхание успокаивалось, лицо бледнело. Мозг снова заработал, эмоции отступили. Он просчитывал варианты, взвешивал риски, оценивал выгоду.

— Военные скоро избавятся от Матросова и Мамонтовой, — добавил я. — Их найдут мёртвыми. Суицид, драка, несчастный случай — не важно. Неудобные свидетели не доживают до суда. И ваш Грибков будет чист, как слеза.

Попал в точку. Чешуя дёрнулся, словно его током ударили. Он знал, что я прав. Военные не оставят свидетелей в живых. Слишком большой риск.

Лейтенант опустился на стул, потёр лицо руками. Сидел так несколько секунд. Потом убрал руки, посмотрел на меня. Усталость, злость и принятие в одном взгляде.

— Хорошо, — выдохнул он. — Что тебе нужно?

— Дела Матросова и Мамонтовой, — ответил я сразу. — Мне. Сейчас.

Чешуя поднял бровь.

— Ты охренел⁈ — голос снова пошёл вверх. — Это секретные материалы! Ты не имеешь права…

— Иначе они мне не поверят, — перебил я. — Я приду к ним с пустыми руками и скажу «СКА вас отпустит, поверьте мне»? Они плюнут в лицо. Им нужны доказательства, им нужно увидеть свои дела, увидеть обвинения, увидеть, что я реально могу на это повлиять.

Лейтенант сжал кулаки, смотрел на меня долго, оценивал. Потом выдохнул сквозь зубы.

— Жди, — бросил он коротко.

Встал, вышел из кабинета. Дверь хлопнула.

Я остался один. Прошёлся по кабинету, размял ноги. Спина всё ещё ныла, голова болела. Нужно будет восстановиться, но потом. Сейчас важнее вернуть ядра и закрыть вопрос с Грибковым.

Через десять минут Чешуя вернулся. В руках две папки — толстые, с печатями. Бросил их на стол передо мной.

— Дела Матросова и Мамонтовой, — произнёс он сухо. — Всё, что на них есть. Обвинения, показания, улики. Если ты их провалишь, если они откажутся давать показания, если военные их достанут раньше — я тебя похороню, Большов. Лично. Своими руками.

Взял папки. Тяжёлые, страниц по сто в каждой.

— Они в изоляторе? — уточнил я.

— Да, — кивнул Чешуя. — Блок Б, камера семь. Охрана знает, что ты придёшь. Я дал указание пропустить тебя.

Кивнул, развернулся к двери, сделал шаг.

— Большов, — окликнул меня лейтенант.

Обернулся. Чешуя стоял за столом, руки сложены на груди. Лицо серьёзное, взгляд тяжёлый.

— У тебя один шанс, — произнёс он медленно. — Один. Если Матросов и Мамонтова не дадут показания, если что-то пойдёт не так… Я лично займусь твоим делом. Поверь, твоя семья тебя не спасёт.

— Понял, — кивнул я.

Вышел из кабинета, направился к изолятору. Подошёл к входу. Охранник поднял голову, посмотрел на меня. Молодой, лет двадцать пять, лицо скучающее. Сидел за столом, перед ним журнал регистрации и кружка с чаем.

Показал удостоверение. Охранник взял, изучил, поднял взгляд на меня, потом обратно на фото. Сверил, вернул документ.

— Сержант Большов? — уточнил он.

— Да, — кивнул я.

— К заключённым Матросову и Мамонтовой? — продолжил охранник, уже доставая ключи.

— Да.

Охранник встал, взял связку ключей с пояса, открыл внутреннюю дверь, жестом показал следовать за ним. Прошли по коридору — узкому, тусклому, с лампами под потолком.

Двери камер по обе стороны. Металлические, с окошками. Тишина, только наши шаги эхом отдавались.

Дошли до конца коридора, блок Б, камера номер семь.

Охранник остановился у двери, вставил ключ в замок, повернул, щелчок, дверь открылась. Отступил в сторону.

— Крикните, когда закончите, — сказал он. — Я буду в конце коридора.

Кивнул. Охранник ушёл, шаги затихли.

Я толкнул дверь, вошёл внутрь.

Камера маленькая. Два метра на три, не больше. Две койки у стен, стол между ними, ведро в углу. Окно под потолком, зарешёченное, свет еле пробивается. Холодно, стены потеют влагой, пахнет сыростью и мочой.

Борис и Василиса сидели на койках. Оба в одежде — серые робы, мятые, грязные. Матросов держался за плечо, бинт промок кровью. Лицо бледное, губы сжаты. Василиса сидела напротив, прислонившись спиной к стене. Голова опущена, волосы растрёпаны, на виске синяк — след удара о стену в промзоне.

Они подняли головы, когда я вошёл. Увидели меня, замерли.

Секунда тишины. Потом лица изменились. Страх сменился злостью.

Василиса вскочила на ноги, руки сжались в кулаки.

— Ты… — прошипела она, — ты подставил нас, ублюдок! Знал, что нас ждут!

Голос сорванный, почти крик. Она шагнула вперёд, Борис схватил её за руку, удержал, не дал броситься на меня.

— Заткнись, — произнёс я холодно.

Голос ровный, без эмоций. Закрыл дверь за собой, прислонился к ней спиной, посмотрел на них обоих.

— Грибков на свободе, — продолжил я, не повышая голос. — Он сказал, что вы воры, а он герой, который вас поймал. Ему поверили. Вас посадят, сделают рабами и заберут твоё ядро, а потом найдут в камере с перерезанным горлом. Военные не любят свидетелей.

Тишина. Василиса замерла, кулаки всё ещё сжаты. Борис смотрел на меня, адамово яблоко дёрнулось, он сглотнул. Страх появился в глазах и вытеснил злость.

— Слова ничего не значат, но я никого не сдавал, — хмыкнул. — В