Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Не высоко — всего до уровня пояса, но этого хватило, чтобы жест стал виден. Это не было пафосным приветствием. Это была демонстрация связи. Единства. Мы из одного места. Мы здесь вдвоём.

Толпа взорвалась.

Рёв усилился, стал оглушающим, почти болезненным. Люди вскочили с мест, закричали, замахали ещё активнее. Кто-то бросал цветы, кто-то конфетти, и всё это медленно опускалось на платформу, на костюмы, на огонь, который продолжал играть вокруг них. Где-то впереди, на балконе, мелькнули вспышки камер — не официальных, а тех, что в руках у спонсоров. Пит уловил это движение краем глаза. Хорошо.

Пит не улыбался. Не кивал. Не махал. Он просто держал Китнисс за руку, смотрел вперёд и позволял им смотреть на себя. В этом жесте не было ничего показного — только связь, молчаливая и устойчивая, которую невозможно было проигнорировать. Он повернул голову, наконец позволив себе окинуть взглядом толпу. Его взгляд скользил по лицам, но не задерживался — он искал не людей, а закономерности. Где группы одеты одинаково — вероятно, кланы спонсоров. Где стоят дети с восторженными лицами — семьи, для которых Игры просто шоу. Где взрослые смотрят оценивающе, холодно — те, кто ставит деньги. Он мысленно отмечал, сортировал, откладывал.

Китнисс почувствовала изменение. Он ощутил это по тому, как её спина выпрямилась, как плечи расслабились, как дыхание стало ровнее. Она подняла голову выше и впервые с начала церемонии позволила себе посмотреть на толпу — не со страхом, а с тем самым достоинством, которое Цинна хотел от неё увидеть.

Они ехали медленно, величественно, и пламя вокруг них танцевало, отражаясь в тысячах глаз, в объективах камер, в экранах, транслирующих их образы на весь Панем. Жар костюма достиг пика, превратившись в ровное, давящее тепло, будто он стоял у раскалённой печи в отцовской пекарне. Только здесь не пахло хлебом — пахло парфюмом, потом толпы и озоном от фейерверков, которые начали рваться в небе. Искры падали, растворяясь в искусственном пламени их одежд, создавая иллюзию, будто огонь исходит от них самих.

Наверху, на центральной трибуне, Пит заметил силуэты — высокие фигуры в роскошных одеждах, люди, для которых эта церемония была не зрелищем, а инвестицией. Спонсоры. Распорядители Игр. Те, кто решает.

Один из них наклонился к соседу, что-то сказал, и оба посмотрели вниз — прямо на них. Пит не отвёл взгляд. Не вызывающе, не дерзко — просто признавая их присутствие, как равный признаёт равного.

Платформа продолжала движение, приближаясь к финальной точке — широкой площади перед Дворцом Президента, где все дистрикты должны были выстроиться полукругом для официального приветствия. Последний отрезок. Музыка, смешавшаяся с криками, била в уши физической волной — она стала громче, торжественнее, барабаны задали ритм, под который сердце невольно начинало биться в такт. Впереди уже останавливались первые платформы, трибуты сходили вниз, выстраивались в ряд.

Их очередь пришла последней.

Платформа замерла. Жар костюма начал медленно спадать, пламя стихало, превращаясь в тлеющие всполохи. Пит первым шагнул вниз, всё ещё держа Китнисс за руку, и только когда они оба встали на твёрдую землю площади, он медленно разжал пальцы.

Она бросила на него быстрый взгляд — благодарный, растерянный, но уже более спокойный.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Он кивнул, не отвечая словами.

Вокруг них выстраивались остальные трибуты. Добровольцы смотрели на них иначе — уже не с пренебрежением, а с вниманием, почти настороженным. Девушка из Четвёртого бросила короткий, злой взгляд. Парень из Второго просто оценивал, словно мысленно пересчитывая шансы.

Эффи материализовалась откуда-то сбоку, сияющая, взволнованная, едва сдерживающая эмоции.

— Вы были великолепны! — прошептала она восторженно. — Просто невероятны! Все смотрели только на вас!

Хэймитч стоял чуть поодаль, опираясь на перила, и смотрел на них с выражением, в котором смешались усталость и что-то похожее на гордость.

Когда их взгляды встретились, он едва заметно кивнул.

Хорошая работа.

Но это было только начало. Церемония ещё не закончилась, а впереди было выступление Президента Сноу — человека, чьё слово весило больше, чем жизни всех стоящих здесь трибутов вместе взятых.

Президент Сноу появился не сразу, и в этом ожидании было что-то намеренное, почти ритуальное. Сначала музыка стихла до тихого, едва слышного гула, потом площадь залила торжественная мелодия — гимн Панема, который все знали с детства, но который здесь, в Капитолии, звучал иначе: не как песня, а как приговор, обёрнутый в позолоту.

Пит стоял в ряду с остальными трибутами, сохраняя нейтральное выражение лица, но внутренне анализируя каждую деталь происходящего. Толпа замерла — не из страха, а из привычного благоговения, выученного годами пропаганды. Камеры развернулись к центральному балкону Дворца, где за массивными колоннами уже готовилась появиться главная фигура этого государства.

Сноу вышел медленно, с той особой размеренностью, которая давала понять: он никуда не спешит, потому что время здесь принадлежит ему. Высокий, с идеально уложенными седыми волосами, в безупречном белом костюме, он выглядел скорее как патриарх древнего рода, чем как политик. Лицо его было спокойным, почти добрым, с лёгкой улыбкой, не достигающей глаз. Именно это несоответствие — внешняя мягкость и внутренняя сталь — делало его по-настоящему опасным.

Он подошёл к микрофону, сделал паузу, оглядывая площадь медленным, оценивающим взглядом. Камеры послушно следовали за каждым его движением, и Пит понимал: сейчас вся страна смотрит именно на это лицо, на эту улыбку, на эти руки, сложенные перед собой в жесте, который мог бы показаться отеческим, если бы не контекст.

— Граждане Панема, — начал Сноу, и голос его был тёплым, обволакивающим, таким, которому хотелось верить. — Сегодня мы вновь собрались здесь, чтобы отдать дань традиции, которая объединяет нас всех. Традиции, которая напоминает нам о нашем прошлом, о цене мира и о том, что мы никогда не должны забывать уроков истории.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— Семьдесят четыре года назад наша страна была на грани гибели. Восстание, хаос, разрушение — всё это грозило уничтожить то, что мы строили веками. Но мы выстояли. Мы восстановили порядок. И мы установили правила, которые с тех пор оберегают нас от повторения тех тёмных дней.

Пит слушал внимательно, отмечая каждую интонацию, каждую паузу. Сноу не просто говорил — он создавал нарратив, упаковывая жестокость в обёртку необходимости, превращая Игры из наказания в акт коллективной памяти.

— Голодные игры, — продолжил Сноу, и в его голосе появилась нота торжественности, — это не просто испытание. Это жертва, которую приносят самые молодые и смелые представители каждого дистрикта. Жертва, которая напоминает всем нам: мир имеет цену, и мы готовы её платить.

Толпа