Я до сих пор не бог. Книга #37 - Сириус Дрейк

— Это не забота, — он чуть наклонил голову. — Это констатация. Мы нейтральная сторона. Мы не помогаем и не мешаем. Но даже нейтральная сторона отмечает, когда кто-то лезет в пасть к дракону.

— Дракона я как раз убил.

— Ах да, Владимир Кузнецов. Высшее божество… Все же это больше случайность, чем закономерность.

— Случайности уже стали моей привычкой, — кивнул я.

— Это и настораживает. Привычка к опасности притупляет чувство самосохранения.

Я посмотрел на него, потом за окно. Фонарь на углу корпуса мигал, бросая на снег рваные тени. По аллее прошли двое студентов, о чем-то споря и размахивая руками.

— Знаешь, раньше я бы провалился под этот тонкий лед, — сказал я спокойно. — Теперь я на нем танцую. Так что спасибо за наблюдение, но я справлюсь.

Страж несколько секунд смотрел на меня тем самым нечеловеческим взглядом, от которого хотелось поежиться. Потом уголок его губ чуть дрогнул.

— Любопытно, — тихо произнес он. — Ладно, оставлю вас наедине.

И ушел.

Не физически, конечно. Просто глаза Фанерова мигнули, и на меня снова смотрел Женя. Обычный, живой, с привычной искрой в глазах. Только теперь эта искра горела злостью.

— Ты!.. — зашипел он, ткнув мне пальцем в грудь. — Ты опять разговаривал с этим⁈

— Женя, спокойно.

— Я спокоен! Я очень спокоен! Я настолько спокоен, что сейчас тебе врежу! — он сжал кулаки и принял что-то отдаленно напоминающее боевую стойку. Получилось не очень убедительно, учитывая, что фикус за его спиной был примерно такого же уровня угрозы. — Каждый раз, когда этот тип вылезает, у меня потом полдня голова болит! И каждый раз из-за тебя!

— Из-за меня?

— А из-за кого⁈ Пока тебя не было, он сидел тихо! Только ты появился, и он тут же активизировался! Знаешь, каково это, когда в твоей голове кто-то включает режим наблюдения? Это как быть телевизором, который не может переключить канал!

— Женя…

— Давай сразимся! — он выставил кулаки перед. — Прямо сейчас! На стадионе!

— Фанеров, ты хочешь подраться с человеком, у которого разрушено девяносто пять процентов каналов?

— Ну так еще лучше! Хоть кто-то тебе должен надавать по жопе!

Лора, стоявшая рядом, беззвучно аплодировала.

Я положил руку ему на плечо. Фанеров напрягся, но не отодвинулся.

— Женя, я обещаю, мы разберемся с твоим Стражем. Но не сегодня. А подраться мы с тобой можем хоть завтра на занятиях по фехтованию, если Асая Рей не против.

— Он будет только «за», — буркнул Фанеров, но кулаки опустил. — Ему тоже скучно.

— Вот и договорились.

— Ничего мы не договорились! Ты всегда так делаешь! Говоришь что-нибудь спокойное, и я потом стою как идиот, не зная, ругаться дальше или нет!

— Это называется дипломатия, Женя. Я же как-никак царь.

— Засунь свою дипломатию… — он осекся, махнул рукой и потопал обратно в комнату, бормоча себе под нос что-то нелестное про царей, Стражей и институты, которые привлекают неприятности, как фонари мошкару.

Лора проводила его взглядом и повернулась ко мне.

— Знаешь, при всем моем уважении к Стражу, его хозяин мне нравится больше.

— Мне тоже, — улыбнулся я и пошел обратно к друзьям.

Глава 7

Кулаки сильнее документов

Кремль.

Москва.

Красный индикатор камеры погас, и Петр Петрович позволил себе моргнуть. Впервые за сорок минут.

Съемочная группа уже сворачивала оборудование. Звукорежиссер аккуратно сматывал провода, оператор бережно протирал объектив, а ведущая Собчакова, что-то строчила в блокноте. Один из осветителей зацепил штативом вазу на столе, и та едва не грохнулась на пол. Парень побледнел и с ужасом посмотрел на Петра.

— Ничего страшного, — кивнул ему Романов.

Осветитель расслабился и побледнел еще сильнее, осознав, что только что едва не разбил вазу работы придворного мастера в кабинете самого Императора.

Петр встал из-за стола и одернул китель. Выступление прошло гладко. Указ о пенсиях для граждан старше шестидесяти лет вызвал искреннее одобрение у присутствующих журналистов, хотя по протоколу они не должны были реагировать. Ведущая даже улыбнулась, забыв о камере. Ничего удивительного, ведь ее матери было шестьдесят два.

— Ваше величество, позвольте поблагодарить за уделенное время, — Собчакова подошла с протянутой рукой.

— Не стоит, — Петр ответил на рукопожатие. — Надеюсь, монтаж будет без сюрпризов. А то в прошлый раз мне добавили пять килограммов и двадцать лет.

— Виноваты объективы, ваше величество, — быстро нашлась журналистка. — Искажение перспективы.

— То есть у меня искаженная перспектива, — хмыкнул Петр. — Звучит как диагноз.

Когда съемочная группа покинула зал, Романов наконец выдохнул. Устал. Не физически, а где-то глубже, там, где накапливается усталость от необходимости постоянно держать спину прямо. Но виду он по-прежнему не подавал. Привычка, вбитая отцом, а у того вбитая тремя столетиями правления.

Он вышел из Тронного зала и двинулся по главному коридору. Кремль пах свежей штукатуркой, лаком и еловой стружкой. Повсюду кипела работа. Двое рабочих в запыленных комбинезонах крепили стальные балки к потолку. Чуть дальше маг-строитель накладывал усиливающее заклинание на угловую колонну, и от его рук расходилось зеленоватое свечение. Стена напротив была наполовину разобрана, из-за нее виднелся новый каркас из маголитовых сплавов.

Помощник Рафаил шел на два шага позади, держа в руках стопку документов.

— Западное крыло закончат к пятнице, — доложил он, проследив за взглядом Петра. — Каркас уже усилен на сорок процентов. Восточное крыло пока в проекте.

— Хорошо.

Петр остановился у лестничного пролета. Сквозь высокие окна падал бледный зимний свет, расчерчивая пол полосами. Из-за ремонта во всем крыле было прохладно, и от дыхания шел легкий пар.

Он повернул направо, в коридор, который вел к его кабинету, но остановился.

На стене, в тяжелой золоченой раме, висел портрет Петра Первого. Отец стоял у окна, чуть повернув голову, и на его лице было выражение, которое сын так редко видел при жизни. Легкая полуулыбка и что-то похожее на спокойствие.

Романов постоял перед портретом. Помощник деликатно отступил на несколько шагов.

Петр кивнул портрету, словно здороваясь, и прошел дальше.

Кабинет встретил его привычным запахом кожи и чернил. Массивный стол, заваленный папками. Карта Империи во всю стену, утыканная булавками с цветными флажками. Сверху и снизу очерчены Дикие Зоны. Книжные полки до потолка.

И диван.

Старый, продавленный, обтянутый потертой коричневой кожей. На левом подлокотнике было пятно непонятного происхождения, на правом трещина, заклеенная скотчем. Пружины скрипели при каждом движении, а подушки давно потеряли форму.

Петр снял китель, аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и рухнул на диван. Пружины жалобно простонали, но выдержали. Как и всегда.

Этот диван стоял тут с незапамятных времен. Да, он временно был вывезен на Сахалин, но потом