Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

Тот человек был викингом прерий – лоб как утес, косматая борода. За четыре года случился лицевой обвал, оставивший на дорогой насупленности вмятины и борозды и припорошивший мех пылью на оттенок светлее. Уилсон не стал ничего с этим делать и прижигал желудок огненной водой, в которой прежде еженедельно отказывал краснокожим. Поговаривали, что он уже почти сносил вторую свою печенку.

Мур сел рядом с ним и вставил карточку в слот на стойке. Выбрал мартини и подождал. Поняв, что актер не замечает его присутствия, он сказал:

– Вы – Дэррил Уилсон, а я – Элвин Мур. Я хочу у вас кое-что спросить.

Бьющие без промаха глаза не сфокусировались.

– Новостник?

– Нет, ваш старый поклонник, – соврал он.

– Тогда спрашивай, – сказал все еще знакомый голос. – Ты – камера.

– Мэри Мод Маллен, сука-богиня Круга, – сказал Мур. – Какая она?

Глаза наконец-то сфокусировались.

– Так ты из ближайших кандидатов на обожествление?

– Верно.

– И что ты думаешь?

Мур подождал, но за этим ничего не последовало, и он уточнил:

– О чем?

– О чем угодно. Сам решай.

Мур отпил мартини. Он решил включиться в игру, если это сделает Уилсона более сговорчивым.

– Я думаю, что мне нравится мартини, – объявил он. – А теперь…

– Почему?

Мур зарычал. Возможно, Уилсон слишком пьян, чтобы чем-то ему помочь. Ну хорошо, еще одна попытка…

– Потому что он расслабляет и бодрит одновременно, а я в этом нуждаюсь после того, как сюда забрался.

– А почему ты хочешь расслабиться и взбодриться?

– Потому что для меня это предпочтительнее, чем быть напряженным и вялым.

– Почему?

– Что, черт возьми, все это значит?

– Ты проиграл. Вали домой.

Мур поднялся.

– А что, если я выйду, снова войду, и мы начнем все сначала? Хорошо?

– Садись. Шестеренки у меня крутятся медленно, но пока еще крутятся, – сказал Уилсон. – Мы говорим об одном и том же. Ты хочешь узнать, какова Мэри Мод? Вот какова – сплошные допросы. Бессмысленные. Позиции – это болезнь, от которой никто не застрахован, и они так легко варьируются в одном и том же человеке. За две минуты она обдерет тебя до них, и твои ответы будут зависеть от биохимии и погоды. Как и ее решение. Я ничего не могу тебе подсказать. Она – чистый каприз. Она – жизнь. Она уродлива.

– И это все?

– Она отказывает неправильным людям. Этого тебе хватит. Уходи.

Мур допил мартини и ушел.

* * *

Той зимой Мур заработал состояние. Пусть и скромное.

Он уволился с работы и занял место в исследовательской лаборатории филиала «Аква-Майнинг» на Оаху. Путь на работу стал на десять минут длиннее, зато должность – директор по обработке – звучала лучше, чем «помощник начальника отдела», а он отчаянно нуждался в новом звучании. Он не снижал темпа своего настойчивого внедрения в приличное общество, и одним из результатов стал январский судебный иск.

Круг, как ему подсказали, предпочитал разведенных кандидатов-мужчин вечным холостякам. Поэтому Мур проконсультировался в высокорейтинговом брачном агентстве и заключил трехмесячный возобновляемый контракт с возможностью одностороннего расторжения с Дианой Деметриос, безработной моделью греко-ливанского происхождения.

Одна из проблем модельного бизнеса, решил он позже, заключается в том, что среди рабочей силы слишком много хирургически усовершенствованных эйдолонок. Его новообретенный статус оказался достаточным стимулом, чтобы Диана подала на него в суд за нарушение обязательств на основании якобы имевшей место устной договоренности о том, что контракт будет продлен.

«Социальные контракты Берджесса», разумеется, прислали уместно подобострастного сотрудника для улаживания конфликта и оплатили судебные расходы, а также лечение сломанного носа Мура. (Диана ударила его «Основами демонстрации одежды» – тяжелым иллюстрированным руководством-талисманом, которое таскала с собой в пластиковом футляре, – когда Мур спал рядом с их бассейном; ударила, не снимая футляра.)

Итак, к марту Мур чувствовал себя готовым, помудревшим и способным встретиться лицом к лицу с последней уроженкой девятнадцатого века.

К маю, однако, он начал подозревать, что перестарался с подготовкой. Его подмывало взять месячный отпуск по состоянию душевного здоровья, но он вспомнил, как Леота спрашивала, нет ли у него психических заболеваний. Он отверг эту идею и подумал о Леоте. Мир остановился, пока его мысли вращались. Он виновато осознал, что не вспоминал о ней уже несколько месяцев. Он был слишком занят самообучением, новой работой и Дианой Деметриос, чтобы думать о Королеве Круга, своей возлюбленной.

Мур усмехнулся.

Тщеславие, решил он; я хочу ее, потому что все ее хотят.

Нет, это тоже была не совсем правда… Он хотел… чего?

Мур обдумал свои мотивы, свои желания.

И понял, что его цели изменились; средство стало целью. Его истинным желанием, первым и главным, непростым и неясным, было войти в Круг – этот многовековой прогулочный стратокатер, проносящийся сквозь день завтрашний, и завтрашний, и все те дни, что последуют за ними, – стать небожителем, как те древние боги, которые появлялись на ритуалах равноденствия, а между праздниками спали, возрождаясь с каждым новым сезоном, пока прочее человечество преодолевало все те унылые дни, что лежат между ними. Соединиться с Леотой означало соединиться с Кругом, и теперь он хотел именно этого. Так что да, это было тщеславие. Это была любовь.

Он громко рассмеялся. Его автосерф резал синюю линзу Тихого океана, словно управляемый алмаз, брызжа острой холодной крошкой его поверхности вверх, в лицо Муру.

* * *

Возвращаться из абсолютного нуля, словно Лазарь, не больно и не страшно – поначалу. Любые ощущения отсутствуют, пока ты не достигаешь температуры относительно теплого трупа. Но к этому времени в оттаявших реках тела уже течет инъекция нирваны.

Лишь когда возвращается сознание, подумала миссис Маллен, возвращается в достаточной степени, чтобы полностью осознать произошедшее – что вино пережило очередной сезон в ненадежном погребе, и винтаж его сделался еще более редким, – лишь тогда невыразимый страх прокрадывается в будничные очертания мебели в спальне – на миг.

Это скорее суеверие, чем что-либо другое, – мысленное содрогание от возможности того, что вещество жизни, твоей собственной жизни, каким-то неопределенным образом изменилось.

Проходит микросекунда, и остается только смутное воспоминание о дурном сне.

Она поежилась, как будто холод до сих пор был заключен в ее костях, и стряхнула с себя мысли о минувших кошмарах.

Ее внимание обратилось к стоявшему рядом мужчине в белом халате.

– Какой сегодня день? – спросила она.

Он был пригоршней праха на ветру Времени…

– Восемнадцатое августа две тысячи второго, – ответила пригоршня праха. – Как вы себя чувствуете?

– Превосходно, спасибо, – решила она. – Я только что прикоснулась к новому столетию – теперь я посетила уже три – так почему я не должна чувствовать себя превосходно? Я намереваюсь посетить еще немало.

– Уверен, что