"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

Его жена поджала губы, но не стала возражать, так как ее мысли, по-видимому, были заняты предстоящим бракосочетанием внучки. Зато Илва вновь ощутила радость и волнение, которые охватили ее утром. И, сама изумляясь своей дерзости, промолвила:

— Ферр Хьярвард, ферра Изунэрр, а можно мне самой приготовить ужин для нашего гостя? Я думаю, что он будет рад отведать знакомой пищи, напоминающей о Маа-Лумен и наших традициях!

Глава семейства задумался, настороженно глядя на Илву, затем ответил:

— Пожалуй, ты говоришь дело. Стряпать-то хорошо умеешь?

— Я вела хозяйство в доме отца с юности, а когда мы с Эйнаром жили на хуторе, его владелица многому меня научила. Она была великолепной стряпухой, и ее рецепты казались мне похожими на магические обряды.

— Хорошо, завтра я велю кухарке, чтобы она предоставила тебе необходимые продукты и посуду, и приступай к делу. Но все это под твою ответственность, Илва! Если ужин не понравится гостю, никто не станет тебя прикрывать, а позорить наш дом я не желаю.

— Было бы из-за чего так беспокоиться! — вдруг сказала ферра Изунэрр. — Что он понимает в хорошей кухне, этот Йонас? Неотесанный простолюдин, которого в такие дома, как наш, прежде и на порог не пускали! Впрочем, отчасти ты прав, ферр Хьярвард: всяко лучше, если эти двое будут у нас на глазах.

Она бросила холодный взгляд на Илву и вышла. Но девушка была чересчур взволнована от предстоящего испытания, и даже тревога за Видисс слегка померкла. Весь оставшийся день и полночи она думала, чем бы угостить Йонаса, а заодно и удивить хозяев, показать, что жители Маа-Лумен — не такие уж дикари, как здесь принято считать. И выбрала блюда, которые готовили в Кессе, самом богатом и загадочном городе ее края. Илва знала их лишь по урокам Стины, но даже столичные гости хутора называли ее блюда божественными.

И когда кухарка, поворчав для виду, уступила ей место и даже собственный передник, Илва с азартом взялась за дело. Она чувствовала себя дочкой мельника из старой сказки, которой велели напрясть золота из соломы, только почти не боялась за результат. На закуску она отварила жирную золотистую рыбу мариллию, нарезала ее тонкими ломтиками, украсила овощами и сдобрила пикантным соусом из сливочного масла, перца и душистых трав. Над горячим девушка долго размышляла, но к счастью, в кладовых резиденции нашлась оленина и запасы лесных ягод. Из этого получилось отменное жаркое, в которое Илва добавила немного розового вина.

На сладкое она с радостью бы испекла черничный пирог или открытые ржаные булочки с вареньем, которые в деревне обожали взрослые и дети. Эти лакомства были верными спутниками каждого народного празднества. Но ее нынешняя задача требовала сотворить что-то вкусное и в то же время необычное, поэтому Илва остановилась на маленьких пирожных из творога, голубого сыра и тонких слоев бисквита, также пропитанного вином. Каждое из них Илва украсила ягодами определенного цвета и листиками мяты, так что получились миниатюрные копии цветников ферры Изунэрр. Она не сомневалась, что хозяйка это оценит, а гостю понравится нежный и в то же время сытный вкус.

Разгорячившись от пламени очага, запахов и любимого занятия, Илва решила приготовить и праздничный напиток. Отварив яблоки в вине с корицей и перцем, она добавила малиновый сок, который собственноручно выдавила из свежих ягод. И когда все было готово, едва не захмелела от одного запаха — или же от чего-то другого, невидимого, неподвластного рассудку и людским привычкам…

И это чудо, которому Илва пока не могла дать названия, было добавлено в каждое блюдо, выверено женскими и колдовскими инстинктами. Нарезая мариллию, она чувствовала холод Кюльменского залива, и порой казалось, что между пальцами скользит не рыбья мякоть, а тающий по весне лед. Оленье мясо, истекающее кровью, пахло хвойным лесом, землей, из которой произрастало все живое, и страхом зверя перед зубами хищников или свинцом из людского оружия. Творог будто был замешан из молока, которое Илва собственноручно выжала из теплого коровьего вымени, ягоды напоминали о детских лесных забавах, а вино ударяло в голову, как музыка рунопевцев, удалые песни и пляски на ярмарках, объятие красивого и озорного парня.

«Что со мной творится?» — растерянно подумала Илва. Ни одна магическая книга, ни одно наставление ферры Изунэрр, ни даже аура ее дома или старой гостиницы не давали такого эффекта, как обычная стряпня, кухонные хлопоты для желанного гостя. Вдруг она представила, как ферр Йонас отпивает вино, согревающее после ветреного морского воздуха, пробует сочное мясо и тающие во рту пирожные, — и чувствует ее, Илвы, душу, частичка которой была в каждом блюде.

И до нее донесся еле слышный голос, который не мог принадлежать никому из обитателей дома, — по крайней мере тех, кто имел человеческий облик. Он был похож на потрескивание огня в очаге, булькание кипящей воды, шипение жира на чугунных сковородах. Все стихии, прирученные человеком, но все еще не подвластные до конца, обвивали девушку незримыми нитями, гладили ее кожу, игриво цеплялись за волосы. И вкрадчиво, певуче, многообещающе нашептывали на ухо: «Твой гость останется доволен, нареченная ведьма! Ты получишь свою награду, и мы готовы тебе служить»

— Неужели у меня наконец что-то получилось? — тихо пробормотала Илва, уставившись на затухающий огонь и не слыша шагов на крыльце.

Но вошедшая кухарка очевидно истолковала ее слова на свой лад и беззлобно пробурчала:

— Не знаю, не знаю! Наворотила ты, девка, в одну кучу всего, что в погребе валялось, и кислого, и сладкого, — как господа это переваривать-то будут? Поди с ночной вазы потом не слезут! Но раз ферр Хьярвард распорядился, я умываю руки: пусть сами потом с тобой разбираются.

Глава 13

Терхо осторожно переступил порог барской гостиной, которая своими серо-черными расцветками напоминала склеп. Он успел побывать в разных домах этого чертова параллельного мира и думал, что уж после тоннеля в междумирье здесь нечего бояться. Те же люди, собаки, птицы, запах цветов, шум волн, — разве что чуть искаженные, как в зеркальном отражении, а звуки приглушены каким-то странным гулом в ушах, не покидавшим его с корабля.

Впрочем, Терхо постепенно привыкал к этому, и тем более его не пугали самоходные металлические штуки, которые здесь называли «таккаями», или уличные стеклянные будки, в которых люди говорили сами с собой, жестикулируя, смеясь и плача. Даже местный колдовской шабаш оказался на удивление нудным и пресным —