Император песчаных карьеров - Антон Панарин

умерло даже после всего пережитого, мгновенно включилось на полную мощность, требуя узнать причину такого необычного поведения. Религиозный фанатик по всем законам жанра должен был бы уже задушить меня голыми руками, наплевав на последствия.

— И почему же? — спросил я, наклоняя голову набок и разглядывая паладина с нескрываемым интересом. — Боишься мою псинку?

Я похлопал Шу по голове, и демонический волк зарычал, не сводя взгляда с воина.

— Таких псин, — медленно произнёс пленник, смакуя каждое слово, — я разрывал голыми руками. Шуссува — низший демон. Тварь, которая опасна только для необученных крестьян и трусливых торговцев. Для паладина моего ранга эта мерзость не представляет угрозы. — Помедлив, он добавил. — Дело в другом.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения, и почувствовал, как напряжение в шатре сгустилось настолько, что его можно было резать ножом и подавать на ужин в качестве основного блюда.

Кашкай, который до этого момента молча стоял в стороне, разглядывая награбленное, вдруг заговорил:

— Паладины вверяют свою жизнь Солнцеликому богу-Императору, посвящая себя служению Свету во всех его проявлениях. Они дают клятву уничтожать зло и защищать невинных, даже ценой собственной жизни, — начал лекцию Кашкай складывая мечи в одну сторону, а копья — в другую. — А если кто-то спасает жизнь паладина, то они верят, что это сам Солнцеликий протянул им руку помощи, послав к ним спасителя, — он посмотрел на меня с усмешкой. — Долг жизни превыше личных убеждений. Таков их кодекс.

Гелиос грозно зыркнул на шамана и кивнул, подтверждая его слова.

— Долг жизни священен, — процедил он сквозь зубы, и я услышал, как скрипят от напряжения его челюсти. — Ты спас меня, демонолог. Освободил из клети, когда мог просто бросить. Уничтожил работорговцев, которые собирались продать меня химерологам на органы или сжечь ради какой-то мифической древесины. Я обязан тебе жизнью, хочу я того или нет. И по законам ордена это означает, что я не могу поднять на тебя руку, пока долг не будет возвращён. Но…

Он замолчал, и в паузе этой было столько непрожитой ярости, что я почувствовал, как волосы на затылке зашевелились.

— Но, — продолжил инквизитор тише, и тишина эта была страшнее любого крика, — я не понимаю, как богомерзкая тварь, носящая Печать Девяти на своей грешной плоти, могла быть послана Солнцеликим, чтобы спасти меня? Как Свет может использовать тьму в своих целях? Это противоречит всему, во что я верю. Всему, чему меня учили.

Я потёр виски, чувствуя, как усталость давит на мозг с силой гидравлического пресса, и в голове пронеслась мысль, что мне катастрофически не везёт на адекватных спутников. Один слышит духов и носит с собой брелок от японского кроссовера, как священную реликвию. Второго я спас от химерологов, и он, пожалуй, был самым адекватным из тех, кого я спасал за последнее время.

А третий — религиозный фанатик, который разрывается между желанием меня убить и долгом жизни, который запрещает ему это делать. Как пела старуха Шапокляк «Кто людям помогает, тот тратит время зря». Судя по всему, бабуся понимала, о чём поёт. Нет, ну правда. Я встречу в этом мире хотя бы одного адекватного человека, которому можно будет доверять без всяких «но» и «если»?

— Всё понятно, — вздохнул я, глядя на паладина, перестав удивляться идиотизму окружающего мира. — Тогда ответь мне на простой вопрос. Мы драться будем? Или я забираю Кашкая и ухожу?

Мой вопрос заставил желваки на челюсти паладина ходить ходуном. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и поднялся во весь рост. Вру, не во весь. Его голова упёрлась в крышу клетки и ему пришлось забавно наклонить её набок, продолжая сверлить меня взглядом.

— Раз уж твоя святая задница соизволила подняться, то я поясню свою позицию. Мне глубоко плевать на твои религиозные метания. У меня был очень долгий и паршивый день. Я убил кучу людей, пытавшихся убить меня, чуть не сдох от перегрева после использования магии, меня чуть не продали в рабство, и сейчас я хочу только одного — найти место, где можно поспать хотя бы пару часов, не опасаясь, что меня зарежут во сне. Так что определяйся, и побыстрее, пожалуйста.

У Гелиоса от напряжения задёргался левый глаз. Выглядел он, конечно, грозно, но его чёртово веко, скачущее туда-сюда, заставляло меня улыбаться как идиота. Паладин молчал несколько секунд, и я видел, как на его лице отражается внутренняя борьба, как сменяют друг друга эмоции. Гнев, отвращение, смущение, что-то, похожее на уважение, снова гнев, и наконец, какое-то мрачное смирение.

Он медленно вышел из клетки, и я инстинктивно напрягся, готовый приказать Шуссуве броситься в атаку. Но Гелиос не атаковал. Он просто встал передо мной, скрестив руки на груди.

— Я пойду с вами, — произнёс он голосом, в котором не осталось ничего от прежней ярости, только холодная решимость человека, принявшего неприятное, но необходимое решение. — Буду следить за тобой, порождение ночи. Сегодня ты спас меня и два десятка невинных душ, которые были обречены на рабство. Это деяние определённо богоугодное, как бы мне ни было противно это признавать. Но если я увижу, что ты используешь свою силу во зло, если ты хоть на миллиметр отклонишься от пути, который я считаю праведным…

Он сделал шаг ближе, нависнув надо мной. Должен признать, вблизи он выглядит куда страшнее, чем сидящим в клетке.

— Я собственными руками выдавлю тебе глаза, — продолжил Гелиос тихо, почти шёпотом, — а после выпотрошу, как рыбу. Медленно и болезненно. Так, чтобы ты успел пожалеть о содеянном. Считай это клятвой. — Он мазнул пальцем по моему лицу, и на его коже отпечаталась алая полоска. — Клятва на крови, демонолог. А я всегда держу данные мной клятвы.

Свита из паладина? Звучит шикарно! Да, для кого-то это надзиратель или даже палач, которые приведёт казнь в исполнение позднее. Но я так устал, что мне попросту плевать. Гелиос не пытается убить меня прямо сейчас, и этого более, чем достаточно.

Особенно учитывая, что в пустыне множество опасностей, а иметь в команде паладина, обученного убивать демонов и прочую нечисть, весьма полезно.

— Договорились, — сказал я, протягивая ему руку. — Я не трогаю невинных, ты не выдавливаешь мне глаза. Справедливая сделка, как мне кажется. Раз уж ты представился, то представлюсь и я. Меня зовут Александр Сергеевич Ветров.

Услышав это, Гелиос выпучил глаза от удивления и взмолился.

— О Солнцеликий! За что ты так со мной? Почему я должен решать эту моральную дилемму? — паладин посмотрел вверх в надежде, что ему дадут ответ, но Солнцеликий, судя по всему, молчал.

— Ну ты не