Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

из боевого похода, и в них бурлила та особая неуёмная дерзость, которая появляется у человека после существования в обнимку со смертью, когда он снова чувствует землю под ногами и готов проверять её на прочность, на вкус, на терпение. Матросы успели отпустить пару сальных шуток в адрес проходивших гимназисток, зацепить какого-то лоточника, а незадачливого извозчика, плетущегося рядом и вовсе довели до белого каления своими шуточками, так что он хлестнул ледащего коняшку и скрылся из глаз, провожаемый язвительным матросским гоготом и свистом.

Ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля. Мирский спинным мозгом чувствовал — если не переключить внимание этой разудалой ватаги на что-то менее конфликтное, всё закончится печально. С этими мрачными мыслями он дотопал до середины Нового спуска, который позже назовут Троллейбусным, когда обоняние выхватило ароматы выпечки, исходящие от торговых рядов у Пересыпи. Рот моментально наполнился слюной, а мозг — пониманием, чем можно отвлечь от озорства молодой здоровый организм: конечно же хорошей едой! Народ надо кормить. Не арестовывать, не строить, не читать нравоучения — а насыщать. Самая простая и древняя власть на свете — через желудок. Идея пришла так ясно, что он даже усмехнулся.

— Команда, стой! — кликнул он, и матросы, обернувшись, посмотрели на него с ленивым любопытством. — Один вопрос для всех! — добавил Дэн зычно, чтобы слышно было всем. — Как вы относитесь к жареному мясу со свежим хлебом и зеленью?

Слова эти повисли в воздухе, как что-то заведомо странное.

— Чего? — переспросил высокий рыжеватый матрос с выбитым передним зубом.

Остальные перестали галдеть и с любопытством уставились на мичмана. Нормальное состояние молодого организма на службе — постоянное присутствие чувства голода.

— Угощаю в честь знакомства, — пояснил Мирский. — Но нужна ваша помощь.

— А как вы сами относитесь к мясу, ваше благородие? — хитро прищурился рыжий, явно ища подвох в словах офицера.

— Есть люблю, а так не очень, — пожал плечами Мирский. — Ну, так что, насчёт пикника, морские львы? Готовы?

Это вызвало новый хохот, но уже без прежней насмешки — скорее, от удивления. В их представлении угощение было делом кабака, чайной, трактира, но не офицерского предложения матросам. Пикник казался барской забавой, какой-то причудой из мира дачных господ и их томных дам, а уж мичман, предлагающий подобное нижним чинам, выглядел и вовсе диковинно.

Невольная пауза затянулось, но в это время у рыжего матроса так заурчал живот, что рядом стоящие прыснули со смеха.

— Один, кажется, не против, — усмехнулся Мирский и похлопал подчинённого по плечу.

Это происшествие словно сломало невидимый барьер. Сначала боцман, а за ним и все остальные потянули руки к небу.

— Ну, вот и отлично! — с облегчением улыбнулся Даниил. — Тогда за мной.

Мирский вышел к рынку уже не плетясь сзади строя, а как и полагается лихому командиру — впереди него. Не хватало только «на лихом коне», но для водоплавающих гужевой вид транспорта был не в таком почёте, как у сухопутных

Торговые ряды встретили команду Даниилу разноцветьем запахов и звуков. Первые солнечные лучи только-только коснулись покосившихся прилавков, а рынок уже жил своей напряжённой деловой жизнью: скрипели тележные колеса, позвякивали вёдра, перекликались продавцы, спорили покупатели — в основном горничные и поварихи из окрестных доходных и господских домов.

Этот рынок кардинально отличался от привычного для Мирского представления о дореволюционной ярмарке. Никаких крикливых зазывал и скоморохов, никакой праздничной атмосферы не было и в помине. Всё чинно, серьёзно и неспешно. У прилавков стояли селянки в аккуратных белых, практически одинаковых платочках, с загрубевшими от ветра лицами, степенно сложив на животе натруженные руки с крупными, выступающими венами. В их взглядах читались терпение, усталость и особенное, крестьянское достоинство, присущее всем людям, кормящимся и кормящим с земли. Они не зазывали, не перекрикивали друг друга, степенно отвечали на вопросы, без лишних рекламных слоганов предлагали снять пробу, поправляли корзины с товаром, отгоняли веточками назойливых мух, и в каждом движении чувствовалась привычка к тяжелой работе, которая давно стала частью их характера. Рядом мужчины в холщовых рубахах молча носили и расставляли мешки, вытирали ладонью пот со лба, коротко переглядывались, кивали друг другу, давно наловчившись обходится без лишних слов, чтобы не мешать торговкам.

В этом тесном, шумном, пропахшем солью и потом мире люди не просто торговали — они жили напоказ своей бедностью, стойкостью и надеждой. И потому рынок казался не только местом торговли, но и живым сердцем города: усталым, громким, упрямым и до боли человечным.

Оказавшись внутри торговых рядов и присмотревшись, Дэн методично начал покупать всё, что требовалось для шашлыка. Выбрал несколько килограммов вырезки — мягкой, с тонкими прослойками жира, чтобы мясо не пересохло на углях. К мясу велел завернуть несколько крупных луковиц, пучок зелени — укроп, петрушку, кинзу, которая пахла так резко и свежо, что боцман втянул носом воздух и одобрительно хмыкнул. Потом приглядел большой котёл, в котором можно было бы замешать маринад, отыскал разделочную доску, маленький топорик для дров — острый, с крепкой деревянной рукоятью, удобный в ладони — и, наконец, заметил босоногую девчонку с корзиной горячих пирожков, румяных, только что из печи.

Девчонка стояла у лотка, посапывая от жары и скуки, и Мирский вдруг вспомнил её — ту самую, что видел однажды, когда ехал с Василисой на пролётке. Тогда она мелькнула перед самой пролёткой, с серьёзным, не по годам взрослым выражением лица. Теперь он узнал её по глазам.

— Пирожки, барышня, — сказал он, подавая деньги, — на все, вместе с тарой.

Она быстро, почти испуганно пересчитала монеты и протянула ему свою плетёнку. Мирский поймал на себе её короткий, удивлённый взгляд — видимо, не каждый день морской офицер покупал у неё пирожки оптом, вместе с корзиной.

Нести всё это, разумеется, пришлось матросам.

— Держи, держи, — командовал Мирский, и грубые, широкие руки послушно подхватывали свёртки, мешки, котёл, лук, зелень, топорик.

— Это ещё что за барство? — проворчал кто-то, но без злобы.

— Барство — это когда я ем, а ты смотришь, — парировал Мирский. — А я предлагаю совершенно другое.

Уже уходя, Мирский заметил прилавок с железным скарбом. Перед ним лежали чугунные спицы с деревянными ручками — тяжёлые, гладкие, они были идеальной недостающей частью для шашлыков. Он взял одну, повертел в пальцах и, не скрывая деловитой уверенности, спросил, почём отдаст торговка весь набор.

Торговка, дородная, с загорелым лицом и быстрыми глазами,