Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

Федор Владимирович, имею честь сообщить вам, что ваша обожаемая супруга временно гостит в надежном месте. Ей ничего не угрожает. Пока… — слово „пока“ подчеркнуто двумя линиями. — Однако дальнейшее благополучие вашей дражайшей супруги зависит от вашего благоразумия. Предлагаю вам встретиться немедля, сегодня в трактире на Сенной улице. К вам подойдет мой доверенный человек и передаст дальнейшие инструкции».

Я смял бумагу в кулаке и бросил на пол. Но тут же, спохватившись, поднял, расправил и поднес к лицу. Понюхал. Знакомый аромат: сирень, которая больше подходит для женских духов, тут же древесные нотки и едва уловимый запах розы. Догадаться, кто писал письмо труда не составило.

— Васька. Его парфюм, — ответил на невысказанный вопрос Анисима.

Он выхвалил у меня лист, почти уткнулся в него носом и шумно втянул воздух.

— И точно, он, шельмец, его французской водой пахнет, — Анисим виновато посмотрел на меня. — А я-то даже и не подумал, понюхать-то.

— Васька — это Василий Рукавишников? — Георгий Аполлонович подошел ближе. — По письму видно, что не простой человек писал, грамотный. Пойдешь? — он нахмурился. — Я бы не советовал — ловушка.

— Даже не сомневаюсь в этом, — ответил ему и тут же задал вопрос:

— А если бы ваша жена пропала, как бы поступили в такой ситуации, а, Георгий Аполлонович?

— Так же, — коротко ответил он, бросив на супругу взгляд, полный сомнения. — Хотя моя Сашенька вряд ли рискует быть похищенной. Слишком уж кулак у нее тяжелый.

Матушка Александра в сердцах шлепнула мужа кухонным полотенцем и тут же метнулась к столу, снова налить воды Анисиму, который запричитал:

— Ой, чует мое сердце, пакость какую Василий задумал!

— Пакость. Но пойду, — ответил ему.

Прошел к лавке, взял картуз, пиджак и направился к дверям. Уже выходил, когда Гапон предложил:

— Подождал бы, Федор? Я дам знать Бокию, подстрахуют.

— Не стоит. В любом случае жандармы будут. Так я один отвечу, а то всех арестуют, — и вышел за дверь.

Анисим семенил следом, не отставая ни на шаг.

— Федя, Феденька, может, не надо? — бормотал он. — Может, сообщим, кому следует?

— Не надо. Василий — мой дядька. Решим сами, по-семейному. Зачем чужих впутывать.

Анисим перекрестился три раза — мелко, часто. Лошадь перебирала копытами, вся в мыле. Жалко скотину, но выбирать не приходится, надо ехать — и быстро.

— Садись, — сказал я и запрыгнул на место извозчика.

Анисим попытался возразить, но я посмотрел так, что он осекся.

— Давай быстрей, — рыкнул на него.

Он больше не спорил. Влез в пролетку. Я щелкнул вожжами. Лошадь сорвалась с места так, что земля из-под копыт брызнула.

До Сенной ехали молча. Анисим бросал на меня обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Случайный пешеход едва не попал под копыта, но успел отскочить. Я оглянулся. Человек стоял на дороге и крестился. Не стал останавливаться — живой, и ладно.

К трактиру подъехали уже в сумерках. Старая, облупившаяся вывеска гласила: «Рай для усталых».

— Ты жди здесь, — бросил Анисиму.

Он хотел возразить, но я протестующе поднял руку. Толкнул скрипучую дверь, вошел. Внутри гудел народ. Было людно и шумно. Горел желтый свет, по стеклам ползли тени, но углы, как всегда в подобных заведениях, темные. В нос ударили трактирные запахи: кислое пиво, жареный лук, пот. Глаза заслезились от густого дыма смолящих самокруток. Народу много: извозчики шумной компанией, половые, шмыгающие по залу с засаленными полотенцами на плечах, какие-то оборванцы за дальними столами.

Я остановился у входа, огляделся. Никто не смотрел в мою сторону, подумаешь, еще один поздний посетитель. Увидев свободное место прошел в зал, сел. Тут же подскочил половой.

— Чего изволите, господин? — он сдернул с плеча полотенце, протер им стол, смахивая крошки прямо на пол.

— Ничего, — я даже не взглянул на него.

Половой, что-то пробурчав себе под нос, направился к шумной компании за соседним столом, с тем же вопросом:

— Чего изволите?..

Долго ждать не пришлось. От дальней стены отделилась фигура в обносках явно с господского плеча. Я даже узнал эти обноски, путь и изодранные до невозможности. Васькины ярко-синие штаны и пиджак, когда-то имевший оранжевый цвет, но теперь покрытый пятнами самого разного происхождения. Неприятный тип — лицо в оспинах, борода жидкая, спутанная, с застрявшими крошками и сухими травинками.

Он остановился рядом, без спроса сел напротив. Склонив голову на бок, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд. Получилось не сразу. Видно, уже принял на грудь, и не раз.

— Федор будете? — спросил он сиплым голосом.

Я смотрел на него прямо. Оборванец в Васькиной одежде опустил глаза, но тут же вскинулся. Сунув грязную руку во внутренний карман когда-то шикарного, дорогого пиджака, достал бумагу. Положил передо мной на стол, встал и направился к выходу. Я не стал читать послание, тоже пошел к двери.

Мужичок был приметным и, следуя за ним на пролетке, велел Анисиму не слишком приближаться. Впрочем, ему дела не было до тех, кто идет или едет мимо. Он явно торопился получить награду за выполненное поручение.

Пока ехали, развернул и прочел послание: «Предмет вашего обожания находится в надежном месте, в Коломне, в известном вам домике. Если хотите ее получить живой и здоровой, приезжайте туда только совершенно один. В противном случае ее жизнь будет очень короткой, а смерть болезненной».

Прочел и, скомкав бумагу, бросил ее на пол пролетки.

— Сукин сын! — выругался сквозь сжатые зубы.

Василию это не сойдет с рук. Письмо составлено так, чтобы я, обезумев, в бешенстве и беспокойстве за жену, сломя голову помчался в Коломну.

В мое время Коломна была престижным районом Петербурга, где жили в основном люди состоятельные. Но сейчас это практически окраина, в основном, рабочая. Тот «домик», который упоминался в письме, был приобретен Иваном Васильевичем прошлой осенью, под будущее строительство. И я прекрасно знал и само место, и строение — небольшой, в два этажа, ветхий домик. Жильцов расселили, но снести его не успели.

Нельзя судить людей по себе, а Василий явно допустил эту ошибку. Это он у нас был эмоциональным, экзальтированным и малейшая неприятность надолго выбивала его из колеи. Он порой по несколько дней не мог ни о чем думать, расстроившись от того, что посадил пятно на любимые брюки. У меня мозги по-другому работали. В острых ситуациях чувства будто отключались,