Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Дальше она писала, что у них всё хорошо. Что корову пока не сдали. Что картошка уродилась. Что Мишу, сына Полины Ивановны, всё-таки, может, найдут, потому что пропал без вести — это ещё не то самое. Что она рада, что кормят хорошо и что сапоги по ноге, и просит писать чаще, хоть по три слова.

И в самом конце, отдельной строчкой, было написано: «А Зина замуж не вышла и не собирается, спрашивала про тебя дважды».

Ковалёв сидел в лесу с этим листком минут двадцать.

Он думал о том, что теперь должен этой женщине сына — не в переносном смысле, а буквально: пока он жив, у неё есть сын, а когда он умрёт, ей придёт похоронка на человека, который на самом деле умер в июле, в воронке, под Волковыском, и которого она даже не сможет оплакать вовремя.

И ещё он думал про Зину, которая спрашивала дважды и которую он никогда в жизни не видел.

Вечером он написал ответ. Про кормёжку, про сапоги, про то, что здоров. Про Зину написал: пусть не ждёт, война долгая. Подумал и зачеркнул. Написал: передавайте ей привет.

Двадцатого сентября он поехал к Званцеву, в штаб дивизии, и повёз с собой докладную записку на четырёх страницах.

Он писал её три вечера и переписывал дважды, помня совет Шейкина: так, чтобы можно было объяснить дураку. Ни одного слова про октябрь. Ни одного намёка на то, откуда он знает. Только карта, только грунт, только логика.

Записка называлась «О подготовке противотанковой обороны в глубине на путях вероятного отхода» и говорила следующее.

Наш выступ у Ельни имеет форму мешка. Горловина — тридцать восемь километров. Севернее, у Духовщины, и южнее, у Рославля, стоят немецкие подвижные соединения — по данным дивизионной разведки, до двух танковых дивизий. Если противник ударит с двух сторон под основание выступа, горловина закрывается за двое-трое суток, и всё, что в мешке, остаётся в мешке.

Отход из мешка пойдёт по трём дорогам. Все три Ковалёв прошёл лично, и на всех трёх есть по два-три места, где танк не может обойти дорогу: болото, лес, овраг, речка с топкими берегами. Всего одиннадцать таких мест.

Предложение: в каждом из одиннадцати заранее подготовить противотанковый район. Отрыть окопы под орудия, ходы сообщения, ровики под боеприпасы. Разметить, привязать к местности, составить карточки огня. Орудия туда не ставить — ставить некому и незачем. Просто отрыть и разметить, чтобы, если придётся отходить, батарея приходила на готовое и разворачивалась не за четыре часа, а за двадцать минут.

Званцев читал молча, все четыре страницы, дважды.

Потом положил на стол и посмотрел на Ковалёва тем самым взглядом, каким смотрел в августе на ход сообщения с коленом.

— Ты понимаешь, что ты написал?

— Понимаю, товарищ подполковник.

— Ты написал, что мы отсюда побежим. — Званцев говорил тихо. — Через две недели после того, как эту Ельню взяли и во всех газетах написали. Первая победа, лейтенант. Первая за всю войну.

— Я написал, что если придётся отходить, то отходить лучше на подготовленное, — сказал Ковалёв. — Про «побежим» здесь нет ни слова, товарищ подполковник. Здесь про сапёрные работы в тылу.

— Наверх это не пойдёт, — сказал Званцев. — Ты понимаешь почему?

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Начарт встал, прошёлся по избе, остановился у окна. — Не потому, что там дураки. Там не дураки. А потому, что бумага с такой мыслью, поданная сегодня, стоит того, кто её подал, а мысль всё равно не пройдёт. И тогда не будет ни мысли, ни тебя, а мне ты нужен.

Он вернулся к столу, взял записку и аккуратно оторвал титульный лист с названием.

— Значит, так. Никакой «подготовки обороны на путях отхода» не существует. Существуют учебные позиции для тренировки расчётов в тыловом районе дивизии. Батарея выезжает, отрывает, тренируется разворачиваться на незнакомой местности, уезжает. Нормальная боевая учёба. Одиннадцать точек за две недели вытянешь?

Ковалёв быстро посчитал.

— Если дадите сапёрный взвод — вытяну девять.

— Дам взвод и две подводы. Карточки огня составишь на каждую точку в двух экземплярах: один мне, один себе. — Званцев помолчал. — И вот что, лейтенант. Если ты ошибся, ты за две недели зря измучаешь людей, и я тебе это припомню.

— А если не ошибся?

— А если не ошибся, — сказал Званцев, — то я тебе первый скажу спасибо. Только вслух не скажу.

Копали до конца сентября.

Это была самая тоскливая работа за всю войну, и Ковалёв понимал недовольство своих людей лучше, чем они сами.

Фронт стоял. Немца не было. Стояло тёплое, ясное бабье лето. Соседи в это время играли в футбол, ходили в баню, писали письма и спали. А батарея каждое утро грузилась на подводы, отъезжала за двадцать, тридцать, сорок километров в тыл — в тыл! — и там весь день рыла в чистом поле окопы под орудия, которых там нет и не будет.

— Товарищ лейтенант, — сказал наконец Илюшин на пятый день, когда они втроём мерили шагами очередной участок у моста через безымянную речку. — Разрешите спросить прямо.

— Спрашивай.

— Мы чего копаем-то? Тут же тыл. Тут до фронта сорок вёрст.

Ковалёв мог сказать: приказ. Мог сказать: боевая учёба. Он посмотрел на Илюшина — на его повёрнутое к нему целой стороной лицо, на пустую глазницу под повязкой — и сказал правду в той форме, в какой её можно было сказать.

— Илюшин, посмотри на карту. Вот мы, вот выступ, вот горловина. Тридцать восемь километров. Если немец ударит с двух сторон, сколько ему надо, чтобы её перерезать?

Илюшин смотрел на карту долго. Он умел смотреть на карту — Ковалёв его этому учил два месяца.

— Дня три, — сказал он наконец. — Если танками и по хорошей дороге — три. А то и два.

— А нам сколько идти отсюда до этого моста?

— Полтора суток.

— Вот мы и копаем, — сказал Ковалёв.

Илюшин помолчал. Потом сказал:

— Понял, товарищ лейтенант. Мужикам объясню.

И объяснил. И после этого копали иначе — по-прежнему без всякого удовольствия, но уже без ропота, а к последним точкам батарея вошла в такой темп, что сапёры, приданные Званцевым, начали ворчать, что за этими артиллеристами не поспеть.

На восьмой день на одну из точек приехал Шейкин.

Приехал верхом, один, без сопровождающих, —