Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Это была странная причина для пробуждения, но он проснулся именно от неё: на их участке было тихо, а слева и справа, далеко, на пределе слышимости, шёл ровный, непрерывный, ни на секунду не прерывающийся гул.

Он вышел из блиндажа в одной гимнастёрке. Небо на северо-западе подрагивало розовым, и на юго-западе тоже. А перед ними, на западе, — ничего. Спокойное серое утро, туман в низине, роса.

— Товарищ старший лейтенант? — Сычёв, спавший у повозки, поднял голову. — Чего это?

— Это оно, — сказал Ковалёв.

— Кто — оно?

— Наступление. Только не здесь. — Он посмотрел на север, потом на юг, и мысленно провёл по карте две стрелы, которые сходились в ста двадцати километрах позади. — Батарею поднимай. Тихо, без шума. Полный боекомплект на передки, лишнее — в повозку. Лошадей поить сейчас, потом некогда будет.

— А приказ?

— Приказ будет через сутки, — сказал Ковалёв. — Я хочу быть готов за сутки до приказа.

Приказ пришёл через двое.

Эти двое суток были хуже любого боя, потому что в бою понятно, что делать.

Немца перед ними не было. Полк сидел в отрытой, обжитой, хорошей обороне, с пристрелянными секторами, с запасными позициями, — и не был никому нужен. Артподготовка гремела за горизонтом, и с каждым часом она была всё дальше не вперёд, а назад: сначала слева-впереди, потом слева, потом слева-сзади.

Связь с дивизией пропала третьего в полдень. Восстановили. Пропала снова четвёртого утром и больше не восстанавливалась.

Пошли слухи, и слухи были страшнее гула.

Говорили, что немец в Спас-Деменске. Что немец в Юхнове. Что штаб армии снялся ночью и ушёл, не предупредив соседей. Что по большаку на восток идут не колонны, а толпы. Ковалёв слушал это молча и знал, что из четырёх слухов три правда, а четвёртый станет правдой завтра.

Он собрал батарею вечером третьего и сказал коротко:

— Обстановка тяжёлая. Немец обходит нас с двух сторон, севернее и южнее. Не паниковать, не болтать, слухи не разносить. Готовность — постоянная. Спать по очереди, одетыми. Кто хочет спросить — спрашивайте сейчас, потом времени не будет.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лапин. — А мы в окружении?

— Пока нет, — сказал Ковалёв. — Скоро будем.

Он подумал, стоит ли это говорить, и решил, что стоит. Люди, которых обманывают, ломаются в момент, когда узнают правду. Люди, которым сказали заранее, встречают её как знакомую.

— Из окружения выходят, — добавил он. — Я выходил в июле, Сычёв выходил, Бабушкин выходил. Ничего особенного. Главное — не бросать матчасть и не терять голову. Всё, разошлись.

Приказ на отход принёс связной из штаба полка в ночь на пятое: полку оставить позиции и двигаться на восток, на Вязьму, походным порядком, батарее ПТО прикрывать отход дивизии на маршруте.

К приказу прилагалась записка от Званцева. Три строчки, карандашом, торопливым почерком:

«Ковалёв. Маршрут второй. Твои точки идут по нему все три. Карточки я разослал в 21-й и 34-й полки, их батареи пойдут туда же. Держи мост у Ветлицы сколько сможешь. Званцев».

Ковалёв прочитал и почувствовал то, чего не чувствовал давно: холодную, злую, рабочую радость.

Девять ям в чистом поле. Три из них — на этом маршруте. И карточки уже у соседей.

Отходили в темноте, и первые тридцать километров были ещё армией.

Полк шёл колонной, с боковым охранением, с положенными дистанциями. Батарея — три орудия на конной тяге, две повозки, двадцать три человека — шла в хвосте, потому что арьергард. Хамидуллин ухитрился накормить всех горячим в два часа ночи, прямо на большаке, и это был последний горячий обед, который батарея видела за следующие девять суток.

А потом начался большак.

Ковалёв читал про это. Он читал десятки описаний, смотрел кинохронику, слушал в академии. Он думал, что представляет.

Он не представлял.

Дорога на восток была забита на всю ширину и не двигалась. Стояли повозки, грузовики без бензина, санитарные фуры, тракторы с гаубицами, штабные автобусы. Между ними шли люди — не строем, а сплошным потоком, обтекая застрявшее, как вода обтекает камни. Шли раненые. Шли бойцы без оружия и бойцы с оружием, вперемешку, из разных дивизий. Шли беженцы с узлами, с детьми, с коровами на верёвках.

Над этим — раз в час, по расписанию, как трамвай — приходили самолёты, и тогда всё ложилось в кюветы, а потом вставало и шло дальше, и на дороге оставалось то, что оставалось.

Полк втянулся в этот поток и через два часа перестал быть полком.

Ковалёв понял это, когда обнаружил, что за его батареей идут не третий батальон, а какие-то чужие сапёры, а перед ним не штабная колонна, а стадо коров, которое гнала на восток пожилая женщина в мужском пиджаке.

— Батарея, стой! — сказал он. — Сычёв. Съезжаем с дороги. Ищем просёлок.

— Товарищ старший лейтенант, а полк?

— Полка нет, — сказал Ковалёв. — Полк мы найдём у Ветлицы, потому что мост там один, и все придут туда. А по этой дороге мы не пройдём и трёх вёрст, зато нас на ней разбомбят.

Они свернули на просёлок и шли им весь день, обгоняя дорогу.

К мосту у Ветлицы батарея вышла шестого октября в четыре часа дня, и Ковалёв, увидев свои окопы, испытал странное чувство — вроде того, какое бывает, когда возвращаешься домой.

Они были на месте. Отрытые в сентябре, за две недели до, никем не занятые, слегка оплывшие от дождей, но целые: два окопа под орудия на восточном берегу, с секторами на мост и на подход к мосту; ровики под боеприпасы; ход сообщения к лощине. Вешки стояли. Ориентиры — спиленная берёза, угол сарая, столб — были на своих местах.

Ковалёв достал карточку огня.

Дистанция до моста — двести восемьдесят. До угла сарая — четыреста. До поворота дороги — шестьсот двадцать. Всё промерено шагами месяц назад, всё записано, ничего не надо мерить заново.

— Батарея, к бою. По карточке. Двадцать минут.

Развернулись за семнадцать.

А через сорок минут на восточный берег вышла чужая батарея — две сорокапятки, старший лейтенант с чёрным от усталости лицом, сорок человек, — и старший лейтенант, спрыгнув с передка, огляделся и заорал:

— Это чьи ямы⁈

— Мои, — сказал Ковалёв.

— Ты Ковалёв?

— Я Ковалёв.

— Двадцать первый полк, старший лейтенант Мамедов. — Он вытащил из-за пазухи мятый листок, и