Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

I’m leaving today

I want to be a part of it

New York, New York

Карьера! Станет профессором, купит «Кадиллак».

— Или в дворники устроится, если повезет.

— Или в дворники. Мусорщик, читал, профессия завидная. Не грозит безработица.

— Можно подумать, она ему тут грозит, безработица. Просто — перелётная птица он. Ищет теплое место.

— Разумно. Если ты перелётная птица, то разумно. Взять хоть чижиков: откочевывают на юг. Правда, недалеко. Потому что могут есть растительную пищу, всякие семена. Ласточкам хуже: мошкары-то зимой нет. Ласточке остаться — верная смерть. Может, Аркадьев из ласточек.

Летят перелётные птицы

Ушедшее лето искать

Летят они в жаркие страны

А я не хочу улетать

— Что-то ты распелся сегодня, Чижик.

— Что-то мы редко поем последнее время.

— Не волнуйся, скоро запоем квинтетом, — заверила Пантера. — Ты много колыбельных знаешь?

— Довольно. К примеру эта:

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю:

Придет серенький волчок,

Тебя схватит за бочок

И утащит во лесок,

Под ракитовый кусток

— Какая-то страшная колыбельная, — передернула плечами Ольга.

— Могу другую.

Баю-баюшки-бай-бай!

Поди, бука, под сарай,

Мого Ваню не пугай.

Я за веником схожу,

Тебя, бука, прогоню.

Поди, бука, куда хошь,

Мого Ваню не тревожь!

— Тоже не сказать, чтобы спокойная: бука-то остался под сараем.

— Народ, Оля, в царское время жил в печалях и тревогах, что и отразилось в песнях. Но найдем и веселые, а не найдем, так придумаем. Аркадьев же, вестимо, мечтает о колыбельных других: лето, всё прекрасно, в пруду плещутся рыбки, в саду поют птички, папа богат, мама красавица, перед тобой жизнь чистая, как утреннее ясное небо. Вот и хочет туда, где благорастворение воздухов. По крайней мере, в колыбельных. Америка умеет подать товар лицом, не отнять. Вот и стремятся туда. А где Надежда?

— В райкоме комсомола. Там срочное совещание. Как раз по поводу Аркадьева.

— Вот даже как?

— Именно. Решают, в какой форме должны отреагировать комсомольцы нашего института на отъезд Аркадьева.

— А должны?

— Ну, Чижик…

— Хорошо, пусть должны. Но, в самом деле — в какой форме? Принести на лекцию тухлые яйца и гнилые помидоры, чтобы забросать Аркадьева? Так его, Аркадьева, поди, тоже уволили.

— Конечно, уволили.

— Значит, помидоры отпадают. Что еще могут студенты? Выйти на митинг «Нет эмиграции!» и требовать — чего? Полного закрытия границ? Это уже большая политика, не райкому решать. Так что ограничатся собранием с резолюцией о необходимости обратить внимание, улучшить и усилить пропаганду достижений социализма, патриотизма и борьбу за дело коммунизма. То есть то, чем, собственно, и занимались Аркадьев-старший и Аркадьев-младший, имея почёт, уважение и хорошее жалование. Студентам же остаётся производить акустическое воздействие. На Аркадьевых это впечатления не произведет, но остальные задумаются.

— Хотя бы задумаются, — сказала Пантера.

— Задумаются: почему целый доцент, с ученой степенью, с отличным местом работы вдруг срывается и едет в страну, где бесправие, война, высокие налоги, голод и нищета среди простых трудящихся? Или, может, не такие уж там голод и нищета? Нужно бы разобраться, Аркадьев знает, с какой стороны на бутерброде масло, Аркадьев на маргарин не согласен. И будут ловить в радиоприемнике Голду Меир и всех остальных.

— В Израиле теперь Ицхак Рабин, — сказала Ольга.

— Пусть Рабин. В общем, ветер раздует из искры пламя. Понятно, и в ректорате института, и в райкоме ситуация сложная. Приедет комиссия, найдет недостатки в кадровой политике. Как так получилось, что нам долгие годы преподавал приспособленец и тайный сионист? Да не абы что преподавал, не латинский язык, а главные науки! Науки, формирующие мировоззрение! Вдруг он нас того… растлил? В политическом смысле? И теперь мы ненадежны, дай самолет — угоним в Японию? Вот ректорат и пытается как-то исправить положение. И подключает кого может.

Но студенты профессоров не назначали, не назначают и назначать не будут. Не по чину. Никто не позволит — назначать. Так что пустое все это. Не наша игра. Студенты играют в шашки, ректорат — в преферанс.

— Значит, ничего не делать?

— Почему ничего? Учиться, учиться и учиться. Стране нужны не просто врачи, а врачи хорошие, а лучше бы отличные.

Послышался звук въехавшей во двор «Ведьмы». И «Панночка», и «Ведьма» — модель одна, «троечка», а звучат разно. На мой слух. Тогда почему люди должны не только звучать, но и думать одинаково?

Не должны.

Но хотят. Быть как все — извечное стремление большинства. И не быть как все — тоже. Единство и борьба противоположностей в одной голове.

Вошла Лиса.

— На три машины гараж тесноват, Чижик, — сказала она.

— Есть немного, — согласился я. — Зато тепло и уютно. Как в теремке.

— Что решили по Аркадьеву? — спросила Ольга.

— Ничего не решили. Нет указаний с самого верха. Райком сказал, что институт должен сам разбираться со своими проблемами. Больше инициативы на местах, вам виднее, кто и почему от вас уезжает. Но — быстро, не затягивать. Поэтому завтра состоится собрание институтского актива. Расширенное. И тебе, Чижик, желательно на нем быть. Можно сказать, обязательно После статьи-то. Кому быть в институтском активе, как не тебе. На тебя и будут равняться.

Статья появилась в пятничной «Комсомолке». Даже не статья, а так, материал на триста строк. О награждении Михаила Чижика орденом Красной Звезды, и о событиях, послуживших тому причиной. С фотографией, на которой Леонид Ильич вручает мне высокую награду. Фотография небольшая, не чета огоньковской, но тем не менее… Люди заключили, что я с Брежневым на дружеской ноге, и уже пошли письма с просьбами решить ту или иную проблему. Помочь с квартирой, отремонтировать песочницу, пустить дополнительный автобус до Малой Гваздевки, или просто прислать сто четыре рубля на неотложные нужды. Срочно.

Мдя.

Нет, пишут мне постоянно. Из самых разных мест. Но обыкновенно три-четыре письма в день. А после подобных публикаций их, писем, приходит сотни. Сегодня сто девяносто семь. И, учитывая время доставки, идут письма, опущенные в ящик в воскресенье. Всё впереди.

Помня слова Фишера о том, что никто ему важного не пишет и написать не может, я всё же не решился отправлять их в корзину, не вскрывая. Но и читать самому две сотни писем в день — нет уж, увольте.

Но и выбрасывать, не читая, не хочу. А вдруг, вдруг что-то важное?

Потому решил читать ровно двенадцать писем каждый день недели, без выходных. Шесть