Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

Я потянулся за журналом.

— Погоди, погоди, — Ольга отвела руку. — Сначала закончим с раздачей слонов.

— Каких слонов? Ах, этих…

— Именно. Журналы для библиотек и для трудовых коллективов — дело общекомсомольское, и комсомол с этим справится.

— Завтра же в обком комсомола пойдём, — добавила Надежда.

— А потом, уже на будущий год, и к Тяжельникову. Во всесоюзном, так сказать, масштабе. Движение «Комсомольская библиотека». Ведь смотри, сейчас даже мода пошла — книги покупать, ставить на полку и любоваться. «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом, лишь безнадежный идиот знакомым книжки раздаёт».

Я оглянулся. У меня — два книжных шкафа, от дедушки остались. Но книг мало: большую часть дедушка отдал в библиотеку. Для себя я кое-что прикупаю: альбомы по искусству, опять же медицинские книги, и кое-что из литературы. «Швейк», двухтомник Гоголя, томик Тургенева… Самая крупная покупка — Большая Советская Энциклопедия, синяя, второе издание. Для общего развития. Сегодня на повестке для третье издание, красное, но мне и синего довольно.

— Нет, на твою энциклопедию никто не покушается. Но придётся тебе обзавестись разными книгами посовременнее. И под телекамеры передать их в библиотеку. Личным примером воодушевить! Ты сравни жизнь книги библиотечной и книги домашней. Библиотечную прочтут сто человек! Двести! А у людей на полках за стеклом книга, конечно, новенькая, чистенькая — но бесполезная.

Тут я согласен. Хорошая библиотечная книга узнается сразу. По зачитанности.

— На постановку я не согласен. Нехорошо это.

— Почему постановку? Ты купишь книги, ты их и сдашь. Всё по правде!

— Да где же я их куплю?

— Постараешься, сумеешь, найдёшь. Ты недооцениваешь свою популярность. Просите и обрящете.

— Хорошо, сделаю.

В самом деле, не проблема. Дам сеансы в издательствах. Или для работников торговли. Да просто попрошу, язык, чай, не отсохнет. Но, скорее всего, потрачу сотню-другую чеков той самой категории «Д», чтобы не хлопотать. Самое простое решение.

И я потянулся за свежим «Поиском».

Ольга дала журнал. Потом снова заглянула в портфель.

— Вот, почитай, — она вытащила папку.

— Что это?

— Повесть. Небольшая.

— Кто написал?

— Мозес. Джошуа Мозес, — и Пантера с Лисой опять переглянулись.

Я взял папку, раскрыл. Сотня машинописных страниц, не такая уж маленькая рукопись.

«Тайна плантатора Иглесиса».

Глава 15

Чижик и Перелётная Птица

10 ноября 1976 года, среда

— Аркадьев уезжает, — сказала Ольга.

— Знаю двух Аркадьевых, старого и молодого. Скучать не буду ни о ком.

— Молодой!

Старый Аркадьев — профессор, молодой — доцент. Оба преподают на кафедре общественных наук нашего института. Династия, да. Но если среди сталеваров, хлопкоробов или животноводов трудовые династии приветствуются, то в науке не всё так просто. Никто не протестует, если отец и сын работают в одной колхозной бригаде трактористами, или на одном заводе токарями, а вот если на одной кафедре одного института профессором и доцентом — это попахивает семейственностью. Недовольных немало. Ищут справедливости, пишут и анонимки, и нет. Потому старый Аркадьев заявил, что в будущем году, семьдесят седьмом, уйдет на заслуженный отдых. Вот подготовит кафедральный сборник научных работ к шестидесятилетию Великого Октября — и уйдёт. Потерпите самую малость.

Руководство института потерпеть согласилось, у самих дети есть. Но, видно, что-то пошло не по плану, если молодой Аркадьев уезжает. Видно, пытался устроиться доцентом в другие вузы города, но безуспешно, вот и поедет туда, где есть доцентская вакансия. Ну, я так подумал. И сказал.

— Он уезжает в Израиль! — огорошила Ольга. То есть не огорошила, мне, собственно, до Аркадьевых дела нет. Но слегка удивила.

— А он, Аркадьев, разве…

Ещё на первом курсе старый Аркадьев (он читал нам курс Истории Партии) рассказал, что его предок за участие в декабрьском мятеже был сослан в Сибирь. Столбовой дворянин, он был лишен всех прав состояния, тем самым перейдя на сторону народа.

— Нет. Жена.

— Жена? Ну да, с доцентами это бывает…

Дитя, сестра моя,

Уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучаться сможем.

Где для любви — века,

Где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем

О жене доцента Аркадьева я ничего не знал совершенно, о чем не жалел тоже совершенно. Дело не в жене как таковой, просто зачем мне знать о семейной жизни доцентов? Сам я вклиниваться в сомкнутые и тесные ряды профессорско-преподавательского состава нашего института не собираюсь. Хотя, возможно, и сумел бы. Остаться в аспирантуре, защититься, далее ассистент, доцент, и, при известной настойчивости, удаче, а, главное, помощи влиятельных покровителей, годам к сорока и профессор. Профессор Чижик — звучит? Звучит. Но… Но нет у меня желания ни научной работой заниматься, ни учебно-педагогической. Научной — потому что в условиях Черноземска это походило бы на попытки Можайского сделать самолет на паровом ходу. Сегодня исследования в медицине требуют серьезной инструментальной базы, оборудования, с которым в нашем институте, выражаясь осторожно и взвешенно, не вполне благополучно. Сложно у нас с оборудованием. Конечно, диссертации пишутся и защищаются, но большей частью диссертации эти откровенно провинциального уровня. Во всяком случае в тех журналах, что я привозил из поездок, работ наших черноземских доцентов и профессоров не попадалось. Да что черноземских, даже московских — не попадалось.

Хотя, возможно, дело и в секретности. То, что происходит во втором лабораторном корпусе, остается во втором лабораторном корпусе. Космос, анабиоз, мурашки по спине… Есть тайны, прикосновение к которым не обязательно убивает, но наверное делает невыездным. А мне это не подходит. У меня свои мурашки.

Ну, и потом, человеку со стороны прижиться в нашем трудовом коллективе непросто. Даже с покровителями. То есть покровители от нападок-то защитят, но атмосфера будет та ещё. Террариум, да.

— О чем задумался, Чижик?

— О превратностях судьбы. Как же мы теперь без молодого Аркадьева?

— И без старого. Старого Аркадьева тоже не будет. Увольняют. Как можно оставить на кафедре общественных наук человека, сын которого уезжает в Израиль?

— А с чего он, собственно, уезжает-то? Чем он собирается в Израиле заниматься? Преподавать марксистско-ленинскую философию?

В способностях молодого Аркадьева я сомневаюсь. Как не сомневаться, если он путает эйзенахцев с лассальянцами?

— Может, он и не в Израиль едет. Долетит до Вены, а там возьмет курс на Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк — другое дело. Устроится в какой-нибудь университет, на «Голос Америки» или в «Новое Русское Слово», и вообще:

Start spreading the news