Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

Аврелия, замершая у стены, бесстрастно делала пометки в планшете. Пит на мгновение забыл о её присутствии. Доктор подошла ближе; её лицо оставалось профессиональной маской, но во взгляде проскальзывало нечто иное — быть может, сочувствие, а быть может, горькое понимание ситуации.

— Мистер Мелларк. Вы осознаете, что именно произошло?

— Протокол «Омега». Сноу привел его в действие.

— Верно. И вы — тот редкий случай, когда человеку удалось его пережить.

Аврелия выдержала паузу, прежде чем продолжить с предельной осторожностью:

— Нейтрализатор Бити погрузил ваше тело в глубокий анабиоз на двадцать минут. Протокол же рассчитан на пятнадцать. К тому моменту, как вы пришли в себя, активная фаза завершилась. Программа должна была попросту «выгореть» в теле, которое перестало на неё откликаться.

— Значит... всё закончилось? — В голосе Пита прорезалась надежда, столь отчаянная, что ему самому стало не по себе.

— Я не знаю, — честно призналась Аврелия. — Код мог самоликвидироваться, полностью исчерпав свой ресурс. А мог лишь перейти в режим ожидания, готовясь к новому запуску. Нам необходимы тесты: углубленное сканирование, анализы, постоянное наблюдение. Сейчас у нас нет уверенности.

Она посмотрела на него со всей серьезностью, на которую была способна: — То, что вы выстояли сегодня, не дает гарантии, что это не повторится. Вы понимаете меня?

Пит кивнул. Он понимал. С той самой секунды, когда он впервые увидел файлы в кабинете Крейса, он осознал горькую истину: это не заканчивается. Возможно, это не закончится никогда.

Аврелия коротко кивнула в ответ и отошла к мониторам, оставляя их в хрупком пространстве личного безмолвия.

***

Пит долго всматривается в Китнисс — в багровые тени на её горле, в её ладонь, согревающую его руку, в её лицо, отмеченное печатью изнеможения и страха, но всё же бесконечно родное и близкое.

— Это сделал я, — произносит он негромко, но с пугающей твердостью.

— Но ты же это и остановил, — хрипло возражает она.

Он лишь качает головой:

— И то, и другое, Китнисс. Одно не отменяет другого.

Она не вступает в спор, понимая, что против этой горькой истины нет аргументов.

— Я обречен помнить, как мои пальцы смыкались на твоем горле, — продолжает Пит. — Помнить, как замирал твой пульс. Это не сотрется из памяти, что бы ни твердила Аврелия и в чем бы ни пыталась убедить меня ты. Я буду жить с этим.

Она сжимает его пальцы еще крепче.

— Хорошо. Помни, — её голос предательски дрожит, но она заставляет себя говорить дальше. — Но храни в памяти и остальное. То, как ты боролся. Как замедлял каждое движение. То, как ты указал мне на инъектор, когда уже не мог произнести ни слова. Помни, что в итоге ты спас нас обоих.

— Это не искупит...

— Не искупит, — соглашается она. — Но это тоже часть правды. Если ты оставишь в памяти лишь тьму, ты сам себе солжешь.

Пит долго смотрит на неё. На девушку, которая по собственной воле подошла к монстру. Которая поставила на карту всё, чтобы выхватить этот шприц. Которая сидит здесь, помеченная его калечащей хваткой, и не выпускает его руку.

— Как ты находишь в себе силы?.. — начинает он, но вопрос обрывается.

— Я не знаю, — признается она. — Мне страшно. Я буду замирать от ужаса каждый раз, когда ты засыпаешь или открываешь глаза. Я буду до боли всматриваться в твои зрачки, выискивая там следы программы. Это не заживет завтра. Возможно, это не заживет никогда.

Она склоняется к нему почти вплотную:

— Но я здесь по своей воле. Не потому, что страх исчез, а потому что... — она запинается, подбирая единственно верные слова, — потому что я люблю тебя. Обоих. И Пита, и Уика. Того мальчика с хлебом и того, кто выжил в застенках Капитолия. Даже того монстра, которого они пытались из тебя вылепить. Потому что всё это — ты. И я не отделяю одно от другого.

Слезы всё так же безмолвно катятся по лицу Пита, и он больше не пытается их скрыть.

— Я не достоин...

— Замолчи, — почти нежно прерывает она. — Не тебе решать, чего ты достоин, а чего нет.

И впервые за это утро в душе Пита пробуждается нечто, помимо всепоглощающей вины. Это еще не было облегчением — для него время еще не пришло. Но это была надежда: крошечная, хрупкая, но неоспоримая.

Возможно, они действительно найдут способ сосуществовать с этим грузом. Со страхом и любовью, переплетенными в один узел. С памятью, которую нельзя стереть, и выбором, который нужно делать каждое утро. С прошлым, ставшим камнем, и будущим, которое еще можно попытаться построить. Возможно.

Китнисс осторожно опускает голову ему на грудь, стараясь не причинять боли. Она прислушивается к мерному ритму его сердца: шестьдесят ударов в минуту. Стабильно. Ровно. Жизненно.

— Спи, — шепчет она. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Пит закрывает глаза. Он чувствует тяжесть её руки, тепло её волос, слышит механический писк приборов и далекое эхо шагов за дверью. И он засыпает — не оттого, что страх отступил, а оттого, что она рядом. И на данный момент этого было более чем достаточно.

Глава 34

14:30. Кухня Тринадцатого дистрикта.

Пит стоял в полном одиночестве. Аврелия позволила ему покинуть медблок лишь час назад, сопроводив выписку сухими наставлениями: «Физически вы восстановились. Слабость скоро отступит, но вам необходим покой».

Однако он не отправился в жилой отсек. Его ноги сами привели его сюда — в просторное помещение, пропахшее мукой и кислинкой дрожжей, где застыли в ожидании промышленные печи и длинные ряды стальных столов. Эта кухня была знакома ему до мельчайших деталей: еще месяц назад, когда рабочих рук катастрофически не хватало, он проводил здесь долгие часы. Он месил тесто для сотен людей, и в эти моменты к нему возвращалось призрачное, почти забытое чувство дома.

На столе перед ним ждали своего часа ингредиенты: Мука. Вода. Соль. Дрожжи.

Самый незамысловатый рецепт. Основа основ. Тот самый хлеб, который отец учил его печь, когда Питу едва исполнилось пять лет.

Цифры всплывали в памяти сами собой: пятьсот граммов муки, семь граммов дрожжей, десять — соли, триста пятьдесят миллилитров воды. Температура воды — ровно тридцать пять градусов. Десять минут на замес. Час на то, чтобы тесто