Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

— Тогда я решил, что двое победителей — это лучше, чем ни одного, — продолжает Сноу. — Что этот жест можно преподнести как акт высшего милосердия. Президент, который чтит любовь. Президент, готовый переписать правила ради прекрасной легенды.

Сиюминутная слабость. Решение, продиктованное эмоциями. Он никогда не признает этого публично, да и себе признается редко. Но сегодня фиаско протокола стало для него зеркалом, в котором отразилась та давняя, роковая ошибка.

— Я полагал, что это не возымеет долгосрочных последствий, — произнес он. — Был уверен, что держу нити в своих руках. Считал Мелларка лишь ведомым чувствами юношей, а Эвердин — девчонкой, прилежно исполняющей свою роль.

Он медленно повернулся к советнику.

— И вот к чему привела моя милость. Мятеж. Пропаганда. Символ. Сойка-пересмешница, ставшая пламенем для дистриктов. А подле нее — мальчик с хлебом, который сумел выжить в самом сердце Капитолия. Который перенес хайджекинг и только что преодолел протокол, созданный специально для его уничтожения.

Надо было позволить им уйти на той арене. Красиво, трагично, в объятиях друг друга. Панем оплакивал бы их месяц, а через год стер бы из памяти. Вместо этого они живы. И теперь они опаснее, чем когда-либо.

Однако выбор уже сделан. Прошлое монолитно, его не переписать. Ошибка совершена, и теперь остается лишь одно — приспособиться.

— Крейса взять под наблюдение, — распорядился Сноу. — Без арестов, все же, он слишком важен для нас. Просто следите. Но если он действительно является источником утечки — мы это выясним.

— А что делать с Мелларком?

Сноу опустил ладонь на стол. Поверхность дерева была твердой и холодной. Он вновь взглянул на доклад, зацепившись взглядом за слово «неудача» в третьем абзаце – признавая поражение в этом раунде. Принимая его. Адаптируясь.

— Пока — ничего, — отчеканил он. Советник замер в ожидании пояснений.

— То, что Мелларк выстоял против протокола, — любопытный факт, — продолжил Сноу. — Но отнюдь не фатальный. Война в самом разгаре, и в нашем арсенале найдутся иные инструменты. Более тонкие. Менее... очевидные.

Он снова взял розу и медленно сорвал один лепесток. Следом — второй.

— Ты уцелел сегодня, мальчик с хлебом, — прошептал он, словно его слова могли преодолеть сотни километров и достичь адресата. — Поздравляю.

В его голосе не было издевки — лишь констатация факта. — Поглядим, что принесет тебе завтрашний день.

Советник удалился, и дверь за ним бесшумно закрылась. Сноу остался у окна, созерцая город. Он смотрел на улицы, по которым бродили люди, пребывающие в блаженном неведении о том, что творится в дистриктах. Они не знали, что война уже здесь — она просто еще не постучалась в их двери.

Один за другим лепестки розы падали на полированную поверхность стола. К тому моменту, когда он сорвал последний, решение окончательно созрело. Война продолжается. И на этот раз места для милосердия в ней не останется.

***

Ночь. Глухое безмолвие, прорезаемое лишь монотонным гулом вентиляции. Свет притушен — те же сумерки, что и вчера. Та же стерильная комната, та же узкая койка. Все кажется неизменным. Но всё — абсолютно и бесповоротно — стало иным.

Китнисс не спит. Лежа на боку, она не отрывает взгляда от Пита. Он погружен в сон. Его лицо сейчас кажется безмятежным, почти просветленным. Дыхание размеренное: вдох, выдох, снова вдох — ровно так же, как было сегодня утром. Как вчера. Как всегда.

Она смотрит на его ладони, покоящиеся поверх одеяла. Сейчас они кажутся мирными, лишенными всякой угрозы. Пальцы расслабленно согнуты; на суставах виднеются заживающие ссадины — память о жестком бетонном поле. Те самые руки, что сегодня на рассвете смыкались на её горле.

Китнисс осторожно касается своей шеи кончиками пальцев. Каждое прикосновение отзывается болью. Не той резкой и удушающей, что была утром, а тупой, ноющей — так заявляет о себе глубокая гематома. Аврелия обещала, что следы исчезнут через неделю, а голос окрепнет уже к завтрашнему вечеру. С точки зрения медицины — ничего непоправимого.

Но стоит ей коснуться этих багровых пятен, как она снова чувствует его хватку. Ту сокрушительную силу. Отчаяние, с которым он сжимал пальцы. Она знает, что это была не его воля — лишь чудовищная чужая программа. Но руки-то были его.

Она всматривается в черты Пита. Она любит его. Это знание осталось незыблемым. Оно не может измениться, как не может человек перестать дышать или запретить сердцу биться. Это не сознательный выбор, а непреложный факт её существования.

Но теперь она его боится. И это чувство — пугающе новое. Это не тот липкий ужас, что охватывает при встрече с хищником в лесу. Этот страх тише, но гораздо глубже. Это страх перед будущим. Перед тем, что это может повториться. Ужас от мысли, что однажды она откроет глаза и увидит в его взгляде не любовь, а ледяную пустоту. Или не откроет их вовсе.

Китнисс судорожно сжимает край одеяла. Как научиться сосуществовать с этой двойственностью — когда любовь и страх сплетаются в неразрывный узел? Как доверять тому, чье тело в любой миг может превратиться в смертоносное оружие, направленное против него самого и против неё?

Ответа нет.

Она знает лишь одно: её ладонь больше не сжимает рукоять ножа под подушкой. Сталь теперь покоится на тумбочке, у всех на виду. Рядом застыл инъектор Бити — новый, принесенный Аврелией взамен использованного. «На всякий случай», — обронила тогда доктор. Всего лишь мера предосторожности.

Китнисс задумывается о выборе, который она вольна сделать прямо сейчас.

Она могла бы подняться. Уйти в свою комнату — теперь это личное пространство Пита, они поменялись ими после того разговора, который кажется событием из прошлой жизни. Там она была бы в безопасности. Там всё было бы проще.

Но она не двигается с места.

Напротив — она придвигается ближе. Медленно, почти невесомо, боясь потревожить его сон. Она опускает голову ему на грудь, в точности так же, как вчера и сегодня на рассвете, за считаные минуты до того, как мир рухнул.

Под её ухом мерно рокочет его сердце. Спокойно. Ритмично.

Шестьдесят ударов в минуту. Норма. Стабильность.

Не восемь ударов, как утром, когда действие нейтрализатора едва не лишило его жизни. Не сто пятьдесят, как в те мгновения, когда протокол заставлял его мышцы сокращаться в яростном