Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

Его меркнущую решимость добил справедливый вопрос:

– А что делали твои хваленые защитники вчера?

В какую глубину отчаяния или безумства нужно скатиться, чтобы всерьез надеяться на помощь тех, кто вчера пересчитывал тебе ребра и грозился смешать твое имя с грязью? Вот что следовало спрашивать на самом деле. У него болезненно заныли ушибы, словно по воле Бильяны ее целительная мазь перестала действовать, дабы напомнить ему, как они появились. Дарт не хотел представлять, что будет с ним, если он не получит обещанной поддержки. Картина грядущего выходила скверная, от одной лишь мысли об этом сводило зубы. Пытаясь скрыть смятение, он напомнил Бильяне про сонную одурь, и они отправились в купальни, где хранились отвары, бальзамы и прочие лечебные примочки.

Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи с разнообразными склянками: натертыми до блеска, отмеченными этикетками, расставленными в строгой последовательности. Идеальный порядок позволял Бильяне быстро находить нужное, вот и на сей раз она решительно потянулась к одной из полок, не глядя схватила пузырек из янтарного стекла и направилась дальше, бесшумно ступая на войлочных подошвах. Дарт, остановившийся в дверях, подумал о том, что сегодня в купальнях непривычно тихо: не бурлит вода, не гудит под сводами потолка эхо, только слышится слабый звон склянок в руках Бильяны.

– Я отдам тебе ее при условии, что ты пойдешь туда не один.

– Я справлюсь. – Он протянул ладонь, рассчитывая получить вожделенный пузырек с сонной одурью.

– Уверен?

Она посмотрела на него, и ее глаза поменяли цвет: вокруг обычной серости появился карий ободок, признак примененной силы. Бильяна не могла обращаться, как большинство лютин, но ее способности меняли внешность иначе. Одну, наиболее заметную и пугающую черту, она прятала под длинными рукавами. Никто не видел, как под кожей, точно вздутые вены, вились стебли, когда она готовила снадобья или врачевала. Другую же особенность скрыть было невозможно. Стоило Бильяне обратиться к своей силе, ее глаза начинали темнеть. Сейчас же они были половинчатыми: карими у краев и дымчато-серыми внутри.

– Не пытайся меня лечить, – раздраженно выпалил он, ощутив на коже легкое покалывание, будто его обмотали грубым шерстяным пледом.

– У тебя болит голова.

– Прекращай…

– Снова мигрени? – продолжала она, упрямая.

«Скажем ей?» – робко предложил безделушник.

«Скройся», – рыкнул хмельной, и в голове Дарта на время стало тихо… и пусто.

– Тебе нужен отдых, – заключила она и моргнула.

Покалывающее прикосновение ее силы исчезло, но неприятное чувство, будто его тело осмотрели и ощупали, никуда не делось. Дарт нервно дернул плечами, еле сдерживаясь, чтобы не разразиться гневной тирадой. Ему не нужен ни отдых, ни бесполезные наставления. Все, что он хотел получить, придя сюда, – пузырек сонной одури.

– Отдохну, когда со всем разберусь, – пообещал он и снова требовательно вытянул руку.

Бильяна продолжила настаивать:

– Прошу тебя, не ходи туда один. Это опасно!

– С радостью позвал бы Деса, но сейчас помощник из него неважный.

– Кстати, об этом. – Бильяна вручила ему склянки: одну с сонной одурью, другую, без этикетки, с неопознанной темной жидкостью. – Передай Десу. Я сделала для него настойку. Только предупреди, что это лекарство на неделю, – ворчливо добавила она. – А то выпьет залпом и не скривится.

– Спасибо. – Удивленный ее внезапной заботой, Дарт рассовал пузырьки по карманам. – Я думал, ты не станешь ему помогать…

Бильяна склонила голову, будто пристыженная его словами. Он вовсе не хотел укорять ее, просто не понимал, что заставило ее так резко изменить отношение к Десу. Где проходила тонкая грань между ее милосердием и осуждением?

– Увы, я не могу спасти каждого, – призналась она и надсадно вздохнула, словно вспомнила о чем‑то, тяготившем ее сердце. – В прошлый раз не смогла.

Дарт нахмурился, чувствуя, как тени прошлого сгущаются вокруг. Сколько тайн хранилось в памяти его матери? Сколько боли стояло за этими откровениями?

– Ты о чем? – осмелился спросить он, не зная, готов ли услышать ответ.

– О моей Силиции. – Каждый раз она произносила имя подруги с особой нежностью и тоской, словно до сих пор не могла смириться с потерей. – Я не рассказывала, от какого недуга она страдала. От чего мы пытались ее спасти.

– Ты говорила, что все началось после смерти ее сына.

– Старшего, – добавила Бильяна. – Он первым появился на свет и первым его покинул. Силиция была безутешна. Потеряла покой и сон, изводила себя, и ничто не могло успокоить ее, пока она не встретила одного медиума-спирита. Он был жуликом и шарлатаном, но Силиция верила в его мистификации. Держалась за последнюю ниточку, что связывала ее с сыном. Когда погиб младший, она погрузилась на самое дно своего беспросветного горя, и облегчить его могла лишь надежда на чудо. За это лекарство Силиция была готова отдать все. Вскоре Диггори заметил прорехи в семейном капитале и попытался вразумить сестру. Он увез ее в столицу, сделал все, чтобы вырвать из лап иллюзий, не избавляющих от скорби, а медленно сводящих с ума. И ему удалось бы спасти ее, если бы ослабленный организм Силиции не подхватил островную лихорадку, что в те годы свирепствовала на юге. И Диггори тоже заразился. Так они и погибли. Бильяна замолчала, словно в знак скорби, а потом вдруг обмякла и тихо проговорила:

– Я могу излечить тело, но не разум. И как бы мне ни хотелось помочь, здесь я бессильна, сынок.

Глава 5

Ветхий дом

Флориана

Мрак был живым, его присутствие – осязаемым. Его лапы, липкие и цепкие, как щупальца спрута, держали ее на глубине сознания, – там, где мысли сбивчивы и мутны, точно ил, а чувства притуплены. У мрака не было ни тела, ни формы, но его бесплотная тяжесть не давала пошевелиться. Что‑то душило ее, что‑то давило на веки, запечатывая их.

Мучительно медленно рассудок поднялся на поверхность, прорвавшись сквозь темную завесу и очистившись от вязкой мути. Придя в себя, Флори с трудом разлепила глаза и тут же зажмурилась от яркого света. Она долго не могла понять, где оказалась. Ее качало и трясло как в лихорадке, в ушах гремела оглушающая дробь. Лишь после надрывистого, трубного гудка паровоза к ней пришло осознание, что она находится внутри вагона, лежит на жесткой деревянной полке, куда не удосужились бросить даже захудалый матрас. Стоило подумать об этом, и тело болезненно заныло.

Она попыталась пошевелиться, но затекшие мышцы свело такой сильной судорогой, что дыхание перехватило. С губ невольно сорвался полувсхлип-полустон, и это привлекло внимание человека, притаившегося в углу. Зашуршала газетная