Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

* * *

Правительственный Ту-154 шёл на снижение. Внизу был порядок, жесткий, выстраданный, оплаченный кровью моих солдат, но порядок.

Меня встречал сын.

Саша — Александр Таннен, генерал-майор Федерации, командующий Группой войск в Восточной Европе. Такой молодой, а уже генерал… Впрочем, когда я отбил Стальной Город и голодал с жителями на его развалинах я был еще моложе. Помнят ли это наши дети? Нет, понятно в учебниках истории все изложено, но как красивая сказка, ничего не было, а тут космос, Метату*…

Ментату* — нарушитель спокойствия перевод имени.

Школы, университеты, компьютеры Сетунь, игровые приставки Тритрон, мобильные телефоны, заводы, фабрики, бесконечные СЭС и бесконечные потоки энергии. Молодежи может казаться так было всегда. Супер-держава, самая мощная после СССР в советском блоке… Однако Саша, он уже держал полконтинента в кулаке и не дрогнул в трудный момент…

Мы не виделись с сыном три месяца. И когда трап коснулся бетона, а дверь открылась — он стоял первым в строю почетного караула. Не было выкриков — «папа» при встрече, не объятия. Стройный, подтянутый, молодой генерал с ледяным взглядом, который он получил в наследство матери.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, Группа войск в Восточной Европе готова к выполнению любой задачи. — Молодой четкий, командирский голос, как у меня когда-то на баррикадах Стального Города. Сын как военный обратился ко мне по военному, потому не назвал Верховным Председателем по моей гражданской должности главы государства.

На нас смотрели телекамеры, потому я лишь сдержанно кивнул.

— Вольно, генерал, доложите обстановку.

Мы отошли к машине, белоснежная «Чайка» (так принято в Африке, черные очень быстро нагреваются под палящем солнцем) с крокодиловым салоном и шторами закрывающая пассажиров от любопытных глаз.

— Чаушеску ждет в подземном бункере, — начал Саша, пожирая меня взглядом любящих глаз. — После прошлогодних событий он доверяет только нам…

— И правильно делает, — буркнул я. — Сколько у нас сил в Румынии теперь?

— Девять дивизий. Две авиационные, три танковые, две — ПВО и спецсвязи, остальные мотопехота. Плюс право экстерриториальности для подразделений быстрого реагирования. — Он на секунду замолчал. — Батя, нам пришлось тяжко… Очень тяжело было…

— Знаю, читал отчеты Рикардо по линии МГБ, ты молодец сын.

Он уперся своим далеко не мальчишеским взглядом мне в глаза:

— Папа, эти твари сжигали людей заживо. Я не мог вести с ними переговоры.

— И не должен был. — Я положил руку ему на плечо. — Ты поступил правильно, сын. Мы союзников не бросаем, но и с террористами переговоров не ведем.

Машина нырнула в подземный гараж в бункер Чаушеску…

Николае Чаушеску постарел за год. Настоящий патриот своей страны, он выстрадал каждую смерть, каждое разрушение, наблюдая, как ЦРУ и США уничтожают его народ и страну, казалось спасения нет…

— Товарищ Таннен, — сказал он тихо, по-русски (выучил наш международный язык общения внутри Федерации меж разными народами). — Вы пришли.

— Мы своих не бросаем.

— Двадцать процентов армии пришлось расформировать, — сказал Чаушеску и в его словах слышалась боль. — Офицеры, которые колебались. Части, которые отказались стрелять в революционеров.

— Террористов, — поправил я.

— Террористов, — согласился он. — Ваши люди… ваш сын… они действовали быстро. Блокировали казармы, разоружили нелояльных, зачистили улицы. За сорок восемь часов.

— Мы всегда верны союзническим обязательствам. Африка помнит. — Ответил я.

Чаушеску посмотрел на Сашу, потом на меня, потом тихо сказал:

— Ваши солдаты… они не задавали вопросов, не проверяли документов. Если человек с автоматом и не в форме — огонь на поражение.

— В Федерации если мы видим бандита, мы стреляем, а что, в Румынии другие правила? — спросил я.

— Теперь нет, хватит, мы поиграли в демократию, не трогая вооруженных до зубов «мирных протестующих». — ответил он.

Далее мы обсудили кредиты. Федерация открыла Румынии линию в сто миллионов сталей — под отрицательный процент, разумеется. Деньги пойдут на восстановление заводов, зарплаты учителям и врачам, пенсии. И на закупку оружия, нашего оружия, тех же систем ПВО защищенных троичным кодом Сетунь, что невозможно сломать двоичным кодом, а Сетунь ломает американские игрушки не используя даже половины своих мощностей.

Перед отъездом Чаушеску пожал мне руку и сказал то, от чего у меня свело скулы:

— Товарищ Таннен, я был неправ… Вы… Ваша Федерация… Вы не бросили нас, Вы пришли…

Я ничего не ответил, а что мне было сказать? Потому только кивнул.

В машине Саша заметил:

— Он теперь никогда не предаст.

— Знаю, — ответил сыну.

— Саша, — позвал я.

— Да, батя?

— Ты молодец, я горжусь тобой.

— Мы должны стать достойными своих отцов, героев трехдневной войны, героев защищавших Стальной Город…

— Вы лучше сынок. Мы были дикари с дубинами, вы другие, вы лучше, честнее, добрее, что ли…

— Скажешь тоже батя…

А я вновь задумался Союз хирел. Он рассыпался и расползался на республики, как гнилая ткань. А Федерация набиралась сил. Прямо перед броском. Наша золотодобыча работала 24 на 7, монетный двор чеканил золотые стали, как сбесившийся ксерокс, золота не хватало и мы выпускали все больше и больше серебреных монет. Было тяжело, очень тяжело, нужно было удержать Федерацию, Восточную Европу и весь Советский Союз, хватит ли нам сил? Выдержим ли мы? И будто услышав мои мысли, Сашка продолжил…

— Мы удержимся батя, мы обязательно удержимся…

Глава 20

От хаоса к порядку

Танковый завод имени Малышева стоял, а точнее простаивал. Он будто-бы умер, а если и не умер, а замер в каком-то странном летаргическом сне. Танки, что были востребованы по всему миру Т-64 и Т-80 — гордость советского танкостроения — стояли, будто валялись брошенными в цехах, бронированные туши без двигателей, без приборов ночного видения, без надежды на будущее. А ведь это миллиарды и миллиарды, что так необходимы народу. Тонны, сотни тонн продовольствия и тысячи тонн промышленных товаров. Индия, Пакистан, Ирак, Иран, да практически весь свободный мир, готов был начать отгрузки товаров и продовольствия уже вчера, за эти боевые машины, но увы и ах… Рабочие были распущены по домам. Зарплату не платили уже второй месяц, страна загибалась под пятой «незалежников», хотя спасение было так близко.

Рядом тихо умирала советская воинская часть. Впрочем ее уже называли «украинской», хотя