Кровь Серебряного Народа - Алексей Викторович Вязовский

сила всегда была в скорости, меткости и изящном смертоносном танце клинков. Тонкие, как жалящие иглы, мечи-паризеи находили щель в любом доспехе, стрелы били глаз мухи на лету. Но здесь, на этой чёртовой круче, мы тянулись узкой нитью, готовой лопнуть. Это меня тревожило. И его тоже — судя по тому, что отец всё чаще посылал разведчиков во все стороны.

Я поднял голову. Над нами кружил белый орёл-карган, уже час или два, следуя за колонной. Говорили, что они не брезгуют падалью… Не хотелось бы стать его ужином. Я лишь успел опустить взгляд, когда резкий скрежет рассёк воздух.

По обе стороны от центра каравана, там, где стена ущелья казалась монолитной, каменные глыбы размером с повозку рухнули внутрь, обнажив чёрные зияющие пасти. Из них, как из развороченного муравейника, хлынули они.

Гномы.

Слабое здесь, на высоте, свечение Стяга вспыхнуло на их ростовых щитах, сбитых в сплошную стену, на кирасах, отлитых под бугристую мускулатуру каменных троллей, на глухих безликих шлемах с узкими прорезями.

Удар пришёлся в самое сердце колонны. Полсотни наших, включая Илидора, оказались мгновенно прижаты к скале.

— Бронебойные стрелы! — крикнул кто-то, и вопль подхватили те, кто был в голове и арьергарде, включая меня. Мы отбежали от основной свалки; лук ожил в моих руках. Тетива запела, и дождь чёрных стрел обрушился на железные фигуры.

И — ничего. Ни-че-го.

Стрелы отскакивали от щитов с сухим издевательским лязгом. На доспехах вспыхивали руны, одна за другой. Наконечники, впиваясь на полпальца в металл, замирали, дрожа древками.

А в каменной ловушке уже начиналась бойня.

До нас долетали только короткие команды Илидора и звон паризеев о щиты. Затем раздались чавкающие удары металла, входящего в плоть. И первый по-настоящему эльфийский крик — высокий, чистый, пронзительный, оборвавшийся на полувздохе. Секира гнома нашла свою первую жертву.

Я целился. Руки ходили ходуном от ужаса происходящего. Я видел, как десятник Лэриан, с которым мы росли, сделал безупречный выпад. Его клинок блеснул, нашёл стык между кирасой и наплечником. Но прежде, чем он вложил в удар остаток силы, огромный щит хлестнул его в бок. Раздался хруст. Лэриан отлетел к скале и остался лежать с вывернутой под неестественным углом шеей. Его красивое лицо, всегда готовое расплыться в улыбке, теперь смотрело на небо стеклянными глазами.

Ещё один. И ещё. Наши лёгкие воины метались в ловушке, как птицы в клетке, по которой методично бьют тяжёлым молотом. Их изящные финты были беспомощны перед сокрушительной мощью. Секира гнома, описав короткую дугу, срезала руку лучника вместе с луком. Молот обрушился на шлем — и голова под ним исчезла, расплющенная в кровавую кашу, брызнувшую на серые камни.

А я бешено вращал головой во все стороны и стрелял. Стрелял, пока пальцы не онемели, пока тетива не стала резать кожу перчатки.

Я видел отца. Он был в самом пекле. Его паризей мелькал, как молния, находя слабые места в защите. Один гном рухнул, получив клинок в щель забрала. Но вместо него пришли ещё двое. Илидор дрался как загнанный зверь с холодной яростью, которой я в нём раньше никогда не видел.

Но это лишь ненадолго отложило неизбежное. Железное кольцо сжималось. Тела моих сородичей, ещё недавно стройные, сильные, в изящных кольчугах, превращались в окровавленный мусор под тяжёлыми сапогами гномов. Воздух густел от запаха крови.

Отец отбил удар секиры, но его паризей не выдержал, и клинок лопнул у гарды. Он отскочил назад, спиной к холодной скале. Перед ним вырос гном, огромный даже для своего рода, со светящимися рунами на доспехах. В руках у него была двойная секира, тускло поблескивающая в сером свете Стяга.

Всё произошло в одно мгновение, растянувшееся для меня в вечность.

Гном сделал тяжёлый шаг, и его секира взметнулась для мощного горизонтального выпада. Отец, безоружный, попытался уклониться, но камень позади не оставил ему ни шанса.

Лезвие вошло в плоть с мягким хрустом. Оно прошло над рёбрами под серебряными чешуйками кольчуги и вышло сбоку, разрезав всё на своём пути.

Я забыл, как дышать. В этот миг все звуки исчезли.

Гном рывком выдернул секиру. И тогда… живот моего отца распахнулся. Кольчуга и поддоспешная рубаха разошлись, как занавес. Он поднял руки, подхватывая вываливающиеся внутренности — дымящиеся, синевато-розовые, блестящие слизью и кровью, свёрнутые в тугие кольца. Он смотрел на них с каким-то совершенно детским непониманием.

Лук выстрелил сам. Я не помню момента прицеливания. Стрела, словно ведомая ненавистью, нашла единственное уязвимое место — узкую щель в сочленении лат на шее гнома. Наконечник прошёл под горжетку, угодив глубоко.

Гном издал утробный звук, и его тело дрогнуло. Секира выскользнула из пальцев, звонко ударилась о камни. Он осел сперва на колени, а потом рухнул навзничь.

Но это уже не имело значения.

Илидор, всё ещё держа в руках собственные внутренности, медленно начал крениться на бок. В его взгляде не осталось ничего — только пустота уходящей жизни. Когда он рухнул на камни, он упал в лужу собственной крови.

В этот момент из меня вырвался крик. Это был явно не мой голос, а какой-то вой раненого зверя.

И тут я очнулся.

* * *

* * *

Глава 2

И сразу я чуть не задохнулся, хватая ртом воздух. Это была не просто память. Это была боль, от которой любой человек сошёл бы с ума.

Отец мёртв!

Я прижал руку к повязке, словно мог удержать там ту чужую, но теперь уже мою, боль. Постепенно в голове, если не всё, то многое устаканилось, я начал слышать, что происходит вокруг.

Сквозь шорохи листвы и звуки леса я прислушался к голосам.

Рядом беседовали двое.

Говорили негромко, так, как треплются у костра, когда рядом спят раненые. Я какое-то время лежал, не шевелясь, пока слова не начали складываться в смысл.

— Рилдар, ну ты же понимаешь, что, если бы Илидор не оттянул на себя главные силы гномов, нас бы здесь просто не было, — глухо сказал молодой голос. — Я видел, что у подгорных были арбалетчики.

— Мы их положили первыми, — отозвался Рилдар. Его тембр я уже узнавал безошибочно. — Но да, Илидор всех нас спас. Только ценой собственных кишок, вывернутых наружу. Видел?

Я хотел сказать, что тоже видел, но язык не послушался. Лежал тихо, только чуть приоткрыв веки. Надо мной ещё была ночь, серая, плотная, с редкими просветами между ветвями. Где-то