Рассказы 38. Бюро бракованных решений - Ольга Цветкова

– Простите?

– Честь Ирины должна остаться незапятнанной. А что до убийцы… полагаю, вы, подполковник, исполните свой долг.

– Всенепременно!

На том и распрощались. На выходе Ромашов столкнулся с двумя мужчинами. Оба внимательно посмотрели на подполковника, у одного из них правый глаз был прикрыт повязкой. Экого разбойничьего вида помощники у сиятельного графа!

Обратно по коридорам Ромашов возвращался без сопровождения и потому заплутал. Откуда-то слышалась торжественная мелодия, и он пошел на звук. Только когда музыка, до того звучавшая совсем приглушенно, ударила прямо в лицо, он понял, что ненароком вышел в главный зал Мариинского театра. Любопытство толкнуло дальше, и подполковник шагнул во тьму между зрительскими рядами. Зал был пуст – за исключением пары передних рядов и сцены, где артисты репетировали постановку.

– Хватит, черт возьми! Довольно!

Громогласный бас врезался в самое сердце многоголосого сплетенья струнных, духовых, ударных – и музыка оборвалась.

– Что за коряга? Кто пустил эту девку на сцену? Ты, Михельсон?.. Где ты ее нашел? На ярмарке медведь ладнее станцует! А ну пошла отсюда! Вон!

Замершую посреди сцены балерину будто ветром сдуло.

– Следующую!

Уж не тот самый ли это Фокин? Стоило, пожалуй, перемолвиться с ним парой слов. К тому моменту, как Ромашов оказался перед постановщиком, снова грянула музыка.

– Ромашов, Михаил Игоревич, – сухо представился подполковник.

Балетмейстер оказался мужчиной средних лет. Высокий, худощавый, с тонкими чертами по-гречески правильного лица.

– Да-да, я о вас слышал. Следователь, – кивнул тот, не отрывая взгляда от сцены.

– Если позволите, я задам несколько вопросов о госпоже Островской. Вы, конечно же, знаете об убийстве.

– Боже, это просто чудовищно…

– Да, госпожа Островская получила в общей сложности двадцать три удара ножом…

– Вы на сцену посмотрите! Видите носорога в пачке? Эти нелепые потуги изобразить влюбленность… И вот так третий час подряд!

– Может, вы прервете репетицию? Я себя не слыш…

Суровый взгляд Фокина пронзил Ромашова.

– Вы меня извините, но Островская уже мертва, а вот мой «Эрос» – еще нет, черт возьми! Хотите обсуждать убийство, пожалуйста, но… Хватит! Следующая!

Последние слова Фокин уже кричал. Музыка снова затихла, а потом – когда на сцене появилась следующая претендентка – вновь заиграла.

– Вы даже не представляете, какую свинью мне подложила Ира! Дягилев отправился покорять Америку и забрал с собой весь цвет русского балета! Преображенская, Ида Рубинштейн – все в этом чертовом Нью-Йорке! И с кем прикажете ставить? Уж лучше бы этот Арсеньев прирезал меня!

– Вы считаете, Островскую убил Арсеньев?

– Арсеньев или кто-нибудь другой – какая разница? Вы гляньте на ее ноги! Разве это ноги? Носок не натянут, колено слабое, бедро торчит! Отвратительно!

Ромашов посмотрел на сцену. Все, что он увидел, – молодую балерину, только что филигранно исполнившую тройное фуэте.

– Вы знаете Арсеньева?

– Этот юноша постоянно вертелся вокруг Иры. На репетициях, выступлениях. В тот вечер Ирочка ушла с ним, хотя ее ждала карета Мещерского. Статный юноша. Заика, но за словом в карман не полезет. Нет, подождите, не могу больше терпеть! Хватит!

Последние слова были брошены в сцену, и вновь установилась тишина.

– Михельсон, откуда ты взял этих коров?! Если снова выяснится, что ты протащил их через свою постель, вылетишь из Мариинского в два счета! Следующую давай!..

– Арсеньев был единственным, с кем общалась Островская?

– Смеетесь? У нее любовников было больше, чем вшей у уличной девки.

Ромашов вскинул брови. Однако… Либо граф Мещерский слеп, либо не принимал их всерьез.

– Знаете, подполковник, вместо того чтобы донимать меня, обратились бы лучше к танцовщицам. Впрочем, погодите. Не стоит. Они ее на дух не выносят. Ира привыкла сиять. Дело даже не в мастерстве, а во внутреннем свете. Для танцовщика это – настоящее благословение. Я заприметил ее в Москве, в кордебалете на «Жизели». Ее свет прорывался даже сквозь допотопную хореографию французов. Я рискнул, заменил ею заболевшую Трефилову в моих «Бабочках».

Увлекшись рассказом, Фокин совсем позабыл о сцене:

– … батман тондю, прыжок во вторую, руки опущены, музыка затихает, публика забывает дышать. И вот вслед за солирующей скрипкой ее руки идут вверх. И затем, когда вступают барабаны, – фуэте! Раз, два, три!

Фокин в возбуждении вскочил на ноги, однако затем, едва сделав шаг, опустился обратно.

– А, да что теперь говорить… Офицеришке вздумалось, будто наставленные ему рога являются весомой причиной, чтобы лишить русскую сцену одной из главных ее прим!

– Арсеньев знал, что был не единственным у Островской?

– Не единственным? – фыркнул Фокин. – Слышу в вашем голосе осуждение, подполковник! Женщина не может испытывать сексуальное влечение, не так ли? А ежели испытывает, так, значит, она дурно воспитана! Чувственность, любострастие – все это слова, противные уху общественности. Вот только та же общественность морщит морду, ежели ей мнится, что балерина на сцене холодна! Ирочка сама себе хозяйка. Ежели ей вздумается одарить любовью гвардейского офицерика – одного или двух – никто не вправе осуждать ее.

– Стало быть, она не страшилась общественного порицания? Может, и в других вопросах она была столь же… свободна? Я слышал, среди артисток нередки кокаинщицы. Что сами директора театров или, скажем, постановщики пристращают их к наркотикам.

Фокин криво усмехнулся.

– А я слышал, что среди кавалеристов нередки случаи скотоложества.

Ромашов нахмурился, однако пропустил оскорбление мимо ушей.

– В комнате, где Арсеньев привечал Островскую, нашли кокаин.

– Я бы удивился, если бы его там не нашли. Вот только я ей, знаете ли, не нянька. У нее для этой цели имеется сиятельный граф.

– Вы о графе Мещерском. Тогда позвольте еще вопрос…

– Хватит, – резко оборвал его Фокин. – Вопросы, вопросы. Я занят. Ежели хотите от меня еще показаний, то в свободное время. Ежели найдете у меня таковое.

Казармы гренадерского полка располагались в северной части столицы, неподалеку от Петропавловской крепости. Здесь, в квартире, посреди жилых корпусов, конюшен, складов, манежей и учебных плацев, Ромашов проводил вечера. Однако нынешним вечером был вынужден отчитываться перед тем, кто его поставил на дело Арсеньева, – перед полковником Гришинским.

– …такие дела, Алексей Самойлович, – закончил рассказ Ромашов.

– Вот слушаю тебя, Миша, – подкрутив ус, произнес командующий гренадерским полком, – и все никак в толк не возьму, чего ты возишься с этим? Дело же простецкое. Труп есть, убийца есть, мотив есть, свидетели есть.

– Со свидетелями не так все просто. Видите ли, никто собственными глазами не видел, как Арсеньев…

– Так, Миша, ты мне это прекрати! Газеты читал?

– Никак нет.

– Ну так почитай! – Гришинский ткнул пальцем в развернутое на его столе «Новое время». – Цитирую: «До