Окно в Союз - Кабир Ким

— Не каркай, историк, — бросил я через плечо, не останавливаясь. — Стоит как Брестская крепость. Лучше отойди подальше, а то еще инструмент на твою седую голову уроню.

Он послушно отскочил на пару шагов, но продолжал задирать голову, не сводя с меня испуганных глаз. Добравшись до верха, я уперся коленом в стену дома для большей устойчивости и оценил масштаб трагедии. Все было ровно так, как я и предположил снизу. Толстенная ветка, отломанная ветром, вклинилась между двумя проводами СИПа, идущими от столба. Один провод, фазный, был натянут до предела, и в месте контакта с острым сучком изоляция была содрана, оголив алюминиевую жилу. Контакт с гусаком, судя по всему, тоже отошел от такого натяжения.

Делов-то на десять минут.

— Ну что там, Костя? Всё очень плохо? — донеслось снизу.

— Жить будешь, — заверил я его. — И мясо твое тоже. Сейчас ветку спихну, потом надо будет на столбе автомат отрубить, чтобы спокойно тут все зачистить и соединить.

Первым делом нужно было избавиться от виновницы торжества. Я потянулся, ухватил ветку и с силой дернул на себя. Она поддалась не сразу, зацепившись за что-то, но после второго рывка с треском выскочила из проводов и с глухим стуком рухнула на мягкую землю у ног Михалыча. Тот аж подпрыгнул.

— Осторожнее! — пискнул он.

Я только хмыкнул и полез в сумку за пассатижами. И вот тут все и пошло наперекосяк. Земля под одной из ножек стремянки, размякшая от ночного дождя, чуть просела. Всего на пару сантиметров, но этого хватило. Стремянка качнулась. Я потерял равновесие, инстинктивно взмахнув свободной рукой, чтобы ухватиться за что-нибудь. И ухватился.

За тот самый оголенный провод.

Мир взорвался. Не было боли, не было даже мысли. Была только ослепительная белая вспышка перед глазами и чудовищный, всепоглощающий спазм, который прошил тело от кончиков пальцев до пяток. Время растянулось в бесконечную липкую секунду. Я почувствовал, как мышцы свело в один каменный узел, как меня с силой отбрасывает назад, отрывая от стремянки. Я видел небо, провода, крышу дома Михалыча — все это кувыркалось в каком-то безумном калейдоскопе. Последней мыслью было что-то до обидного простое и глупое: «Вот и отработался». А потом — темнота.

Возвращение было медленным и неприятным. Сначала пришел звук — чей-то отчаянный, срывающийся на визг голос. Потом — запах. Запах мокрой земли, озона и чего-то металлического во рту. Я разлепил веки. Надо мной было голубое небо, а сбоку, прямо перед глазами, тряслось белое, как полотно, лицо Михалыча с выпученными глазами.

— Костя! Костенька! Ты что, всё? Ой, мамочки! Убило! — причитал он, тряся меня за плечо.

— Нас так просто не возьмешь, — прохрипел я. Голос был чужим, слабым. Каждое слово давалось с трудом. — Дай… встать.

Всем телом я чувствовал тупую, разлитую боль, как после хорошей драки. Особенно гудела спина и затылок. Но кости вроде были целы. Я попытался сесть, опираясь на локти. Мир качнулся, но удержался на месте.

— Не вставай! Лежи! Я сейчас «Скорую» вызову! — Михалыч заметался рядом, доставая из кармана мобильник. Наверное, это было самое логичное, что можно было сделать в такой ситуации, но одна мысль о врачах, больницах и нудных расспросах вызвала у меня приступ тошноты. И было стыдно. Акела промахнулся.

— Отставить «Скорую», — приказал я, собравшись с силами. — Живой я, живой. Просто встряхнуло немного. Бывало и похуже.

Это была чистая бравада. Хуже, конечно, бывало. В Афгане однажды так досталось, что в госпиталь попал надолго. Но тогда мне было двадцать, а не шестьдесят. Сейчас каждый такой «встрях» мог стать последним. Я с трудом поднялся на ноги, игнорируя протестующие вопли соседа. Голова кружилась, в ушах стоял тонкий звон, но я стоял. Это было главным.

— Да ты посмотри на себя! Бледный весь! — не унимался Михалыч. — Костя, не дури, давай врачей. Я все оплачу! Я виноват, это из-за меня!

— Виноват тут Ньютон со своим законом тяготения, — я попытался усмехнуться, но получилась какая-то кривая гримаса. — И моя собственная глупость. Проводку тебе потом доделаю, когда мир перестанет в глазах двоиться.

Я пошатнулся, и Михалыч тут же подхватил меня под руку. Его поддержка была скорее моральной, чем физической, но я был благодарен и за это. Опираясь на него, я сделал несколько шагов в сторону своего участка. Каждый шаг был маленькой победой над ватными ногами и головокружением.

— Да бог с ней, с проводкой! Тебя надо в больницу! Может, детей твоих вызвать? Заберут, присмотрят. Давай номера, позвоню им!

— Не надо никого, — отрезал я резче, чем хотел. — Дети заняты, у них своя жизнь. А в больницах я уже належался на всю жизнь вперёд. Ты лучше иди чайник ставь, и валерьянки себе накапай. А я к себе пойду. Отлежаться надо.

Я высвободил руку и, стараясь идти как можно ровнее, побрел к своей калитке. Спиной я чувствовал его растерянный и виноватый взгляд. Было немного совестно за свою резкость, но сейчас мне хотелось только одного — остаться в одиночестве. Добраться до своей кровати и провалиться в небытие, чтобы дать организму прийти в себя после такого шока. Мысли в голове путались. Электрический разряд словно всколыхнул всю застоявшуюся тину на дне памяти.

Кое-как добравшись до своего крыльца, я тяжело опустился на ступеньку. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали. «Старый дурак», — выругался я про себя. «Полез, не обесточив. Техника безопасности, написанная кровью… твоей же чуть и не дописалась. Тут был мастер-электрик. Он больше не будет». Я посидел так минут пять, глядя в одну точку, пока дыхание не выровнялось, а дрожь в руках не унялась. Потом поднялся и вошел в дом. Первым делом — к умывальнику. Плеснул в лицо ледяной водой. Стало немного легче. Захотелось пить.

Я прошел на кухню, машинально протягивая руку к наполовину полной полторашке воды, стоявшей на столе. И замер.

Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась из привычной картины, резала глаз. Я медленно обвел взглядом маленькое помещение. Печка, стол, пара табуреток, старый холодильник «Саратов»… Окно.

Окно, выходящее на улицу, на заросший сиренью палисадник. Точнее, не само окно, а его деревянная рама, обработанная морилкой и покрытая лаком.

Изнутри она светилась. Неярко, но отчетливо. Словно под слоем лака кто-то зажег гирлянду из золотистых светодиодов. Свет был неровным, он едва заметно подрагивал, пульсировал, как живой.