Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

— Входная дверь не заперта была. Замок французский, закрывается снаружи.

— А кто мог быть у убитого в гостях?

— Не могу знать! Я его связей не отрабатывал, не моя номенклатура.

— Кто у вас тут в подъезде проживает интересный? Кроме генерала Васильцова? Кто мог бы к трупу в гости пожаловать из соседей?

— Одну секундочку. — Участковый полез в свою папку на молнии, вынул оттуда толстую тетрадь, полистал, открыл на нужной странице, протянул мне. Там были аккуратно переписаны все жильцы всех квартир подъезда: пол, возраст, место работы. И в самом конце строчки — самый интересный столбик: в чем предосудительном бывал замечен. Подъезд был не весь номенклатурный, а смешанный, и кое-какие квартиры даже числились коммунальными. И профессии граждан случались самые что ни на есть земные: слесарь шестого разряда, медсестра, продавец. В качестве порочащих моментов в примечаниях в основном значилось пьянство.

Например, у генерал-майора в отставке Васильцова было замечено тоненьким карандашиком: «Выпивает. Бывают скандалы с супругой».

А у жены его, Веры Петровны, которая почти на двадцать лет была генерала моложе, замечалось: «Погуливает. На этой почве случаются скандалы с мужем».

— Во-от, — заметил я удовлетворенно майору. — Вы говорите: не ваша номенклатура. А у вас тут, оказывается, птица не прошмыгнет, мышь не пролетит.

Участковый польщенно зарделся.

— Может, это она, соседка? — размыслил я вслух. — Васильцова Вера Петровна в гостях у нашего убиенного ночью-то была? А муж-генерал ее за этим занятием накрыл? За распитием спиртных напитков с академиком? Да в порыве ревности соперника застрелил?

Участковый в ответ на мои умопостроения подобострастно молчал.

Я пролистал тетрадь со списком граждан. Глаза наткнулись на проживающую в одиночестве этажом ниже Марию Кронину, тридцати пяти лет, актрису Театра на Таганке. А также на примечание по ее поводу, сделанное округлым почерком участкового: «Выпивает. Часто бывают мужчины в гостях, разные. Бывает, громко кричат во внеурочное время. Случаются также шумные половые сношения».

— А может, наоборот, эта актрисулька с Таганки с убиенным вчера пировала, а?

— Токмо зачем ей его убивать? — философски откликнулся Вадик.

— Всякие конфигурации случаются, если коньячок… Обида, ревность, месть. Ладно. Облегчу-ка я вам дальнейший поквартирный обход. Если понадоблюсь, я у генерала Васильцова, в пятьдесят третьей.

Я вышел в гулкий и прохладный подъезд, позвонил в соседнюю квартиру.

Мне нравилась манера наших советских людей: обычно отпирали без спроса, без «Кто там?», и даже цепочку редко кто накидывал, и в глазки мало кто смотрел — да и немного их было, тех глазков. Я вот себе поставил, а надо мной гости посмеивались: буржуй, товарищам не доверяешь. Вот и теперь — дверь немедленно распахнулась на всю ширину. На пороге стояла пергидрольная блондинка лет сорока, в атласном алом халатике и комнатных туфлях на каблучке. Ее легко можно было представить проводящей досуг с секретным сорокавосьмилетним конструктором. Особенно если учесть, что мужу ее, генералу, шестьдесят пять.

Я представился по форме, удостоверение показал.

— Пройти можно?

— Муж спит. У него прям приступ сердечный случился со всеми этими происшествиями.

И она быстренько выскользнула на лестничную площадку и дверь в свою квартиру, где генерал почивал, от греха прикрыла. И взгляд у Веры Петровны, каким она меня оценила — сверху донизу, — был таким, знаете ли, очень женским, примеряющимся.

— Это вы позвонили сегодня ночью в милицию по поводу стрельбы у соседей?

— Не я, муж. Он услышал выстрел, он и позвонил.

— А в квартире у соседа вы вчера были?

— Я? С какой стати?

— Стол у него там на двоих накрыт. А вы соседка ближайшая.

Васильцова чуть не зашипела от злости, аки рассерженная кошка:

— Нечего на меня наговаривать! Не была я у него вчера!

— А вообще — захаживали?

— Ну, по-соседски иногда. Соль там если кончится или спички.

— То есть в половую связь с убитым вы никогда не вступали?

Мне показалось, что она сейчас вцепится мне в глаза своими отманикюренными ноготками — а что, запросто могла, если судить по виду и речи. Кто она там по происхождению: буфетчица, подавальщица, кастелянша? Где ее подцепил фронтовик генерал Васильцов?

— Не было у меня с убитым никогда ничего!

— Хорошо, я верю вам, верю. А вы-то вчера выстрел слышали?

— Да! Был какой-то хлопок. Мы кефир пили, когда мой генерал говорит: «Слышишь, Вера, кажется, стреляют. И кажется, у соседей». Ну, я ему и сказала сразу в милицию позвонить.

«Кефир пили» — это была хорошая деталь, которая сразу вызывала доверие к рассказу.

— А кто еще из соседей мог к академику в гости приходить? Артистка Кронина, например, с четвертого этажа?

Лицо генеральской женки снова перекосилось.

— Машка — шлюха еще та. Но я свечки не держала. И не знаю, что у нее там с академиком было. И была ли она вчера у него? Вы сами у ней спросите.

— Спрошу, конечно. А вы знали вообще, что убитый — бессмертный?

— Конечно. Он особо не афишировал, не хвастался, но и не скрывал.

— Ладно. Если понадобится официальный допрос, мы вас вызовем повесткой.

— Я не против.

— Против, не против — прийти в любом случае придется.

Я заглянул назад в квартиру убиенного, где заканчивали описывать труп и результаты осмотра места происшествия, и сказал Вадику, что спущусь на этаж ниже, к артистке Крониной.

За дверью молодой женщины грохотала музыка. Я прислушался и определил, что это — западный неодобряемый рок, опера «Иисус Христос — суперзвезда». Меня по этому поводу сынуля натаскивал, хоть я и говорил ему тысячу раз, что доведет его любовь к ненашей музыке до цугундера, а он все равно: ах, битлы; ах, роллинги; ах, свинцовые цепеллины. Где-то доставал за огромные деньги катушки с записями или пласты фирменные, переписывал на свой магнитофон, делился с друзьями. Позиция властей по поводу рока четкостью не отличалась: и не запрещалось строго-настрого, но и не одобрялось. Понятно, что в райкоме на исповеди любовью к зарубежной музыке хвастать не будешь и любое прослушивание тебе в минус идет — но и такого, чтобы бобины-катушки иноземные изымать, как книги запрещенные, заведено не было.

Я позвонил в дверь к актрисуле — раз, другой, третий.

Наконец музыку выключили, и на пороге возникла хозяйка.

Понятно, почему лицо генеральши при упоминании о ней искажалось — артистка ей, конечно, сотню очков вперед могла дать. Худенькая, маленькая, с тонкими чертами лица, в брючках и блузочке, она выглядела интеллигентной и даже одухотворенной. И — большущие бархатные глазищи. Правда, при этом вокруг нее распространялся явный алкогольный дух. Но пахло не примитивным портвейном или