Восхождение Морна. Том 4 - Сергей Леонидович Орлов

Молодой Ястребов, наследник северного Дома, прошёл мимо, не останавливаясь, и кивнул Феликсу так коротко, что кивок можно было и не заметить. Ястребовы не одобряли ни ссылку Артёма, ни скоропалительную помолвку, но ссориться с Морнами из-за чужих семейных дел не собирались. Весь их нейтралитет уместился в одном кивке на ходу. Феликс мысленно пометил: не враг, не друг, просто наблюдает.

А потом подошёл Дроздов.

Борис Дроздов, виконт, земли на юго-востоке, торговые связи с тремя провинциями и язык, который работал быстрее мозга. Род Дроздовых не входил в двенадцать Великих, но крутился рядом с таким упорством, что иногда об этом забывали. Сам Борис был из тех людей, которые считают, что интересную информацию нужно немедленно рассказать всем, и громко, и желательно в самый неподходящий момент.

Полезный человек, если направить в нужную сторону, и опасный, если дать говорить без присмотра.

— Феликс, дружище! — Дроздов возник рядом с бокалом в каждой руке и физиономией, которая светилась так, будто его сейчас разорвёт, если он не выговорится. — Ты слышал, что там твой брат в Сечи вытворяет?

— Борис…

— Нет? Ну ты даёшь! Весь город на ушах! Говорят, за первые три недели подмял под себя половину криминального квартала, побратался с атаманом крупнейшей ватаги, это же надо, крупнейшей, и выбил тысячу золотых у местного авторитета. Тысячу! А ещё ходят слухи, что он алхимический огонь пьёт. Вот прямо так, из склянки, залпом, как мы с тобой вино. Бред, конечно, но народ-то верит!

Дроздов отпил из левого бокала, потом из правого, будто сравнивал вкус, облизнулся и продолжил, понизив голос до громкого шёпота, который слышали все в радиусе пяти шагов:

— А ещё болтают, что он завёл медведя. Или медведь завёл его, чёрт их там разберёт. В общем, развлекается твой братец на полную! Не то что мы, на этом скучном веч… — Дроздов осёкся, моргнул и вспомнил, где находится и чья помолвка вокруг него происходит. — В общем, как я вижу, у всей вашей семьи дела складываются просто отлично!

Он рассмеялся, громко и довольно, наслаждаясь собственной ловкостью, с которой выкрутился. Несколько голов повернулись в их сторону. Одна из этих голов принадлежала Алисе, и Феликс не видел её лица, но чувствовал взгляд затылком.

— Борис, если верить всему, что болтают про Сечь, то выяснится, что там уже давно живёт настоящий дракон и собирает со всех налоги, — Феликс улыбнулся и пожал Дроздову плечо. — Расслабься и выпей. Для этого мы тут и собрались.

Дроздов хохотнул, хлопнул его по спине и отчалил к следующей жертве, а Феликс допил бокал одним глотком и поставил его на поднос проходящего мимо слуги.

Если верить даже половине того, что наболтал Дроздов, ссыльный брат за три недели умудрился обрасти людьми, деньгами и связями так, будто его не на край мира выкинули, а отправили на каникулы. Что он там, чёрт возьми, творит?

Феликс знал Сечь по отчётам. Дыра на краю мира, ссыльные, бандиты, полуразрушенная Академия, и Мёртвые земли за стеной, от которых тянуло сладкой гнилью. Место, где карьеры не строят, а хоронят. Место, где Артём должен был сидеть тихо, копить обиды и медленно спиваться, как спивались до него десятки ссыльных аристократов.

А вместо этого оттуда ползли слухи один другого безумнее. Бред, скорее всего. Дроздов любил украшать, а Сечь была таким городом, где любая история обрастала враньём трижды, пока шла от одного трактира к другому.

Но слухи ползли не только от Дроздова. Сначала Орлов, между делом, как бы невзначай. Потом Воронцова, с тонким уколом. Теперь Дроздов, с полным пересказом подвигов. Три разных человека за один вечер, и все трое говорили об Артёме. Это уже не совпадение, а тенденция.

Феликс взял новый бокал и пошёл дальше.

Он шёл вдоль восточной стены, когда услышал голос Карамазова. Старик, советник при дворе уже больше тридцати лет, стоял у колонны и разговаривал с отцом. Феликс не собирался подслушивать, просто шёл мимо, но голос Карамазова, негромкий и чёткий, остановил его на полушаге.

— Не поторопился ли ты со старшим, Родион?

Феликс остановился за ближайшей колонной. Подслушивать он не собирался, но и уходить не стал, благо колонна скрывала его от обоих собеседников.

— Мальчик, похоже, с хребтом, — продолжал Карамазов. — Если половина того, что доходит, правда, у тебя в Сечи не списанный материал сидит. Что-то там растёт, Родион. Не хочешь присмотреться, пока оно не выросло окончательно?

Карамазов говорил негромко, почти лениво, как говорит человек, который три десятка лет наблюдал за Великими Домами и давно перестал удивляться чему бы то ни было. Но слова подбирал точные, и каждое попадало ровно туда, куда целилось.

Феликс ждал ответа отца. Ждал сухого «слухи», или холодного «это не ваша забота», или хотя бы молчания, которое у Родиона Морна всегда означало «разговор окончен».

Феликс чуть сдвинулся, чтобы видеть их отражение в высоком зеркале на стене. Карамазов стоял, держа бокал обеими руками, и смотрел на отца снизу вверх. А отец… Отец смотрел куда-то мимо старика, в сторону окон, за которыми горели огни столицы, и на его лице было выражение, которое Феликс видел три, может быть, четыре раза в жизни.

Родион Морн улыбался.

Не губами — рот оставался как всегда, сжатая полоска. Но морщина между бровями, вечная, неизменная, с тех пор как Феликс себя помнил, вдруг разгладилась. И глаза стали другими — мягче, что ли. Так бывало, когда расклад оказывался лучше, чем отец закладывал. Редко. Очень редко. Феликс мог пересчитать такие моменты на пальцах одной руки.

И это выражение было адресовано не Феликсу. Не помолвке, не союзу с Волковыми и не сегодняшнему триумфу.

Оно было адресовано Артёму.

Сегодня утром в кабинете отца Феликс на это не обратил внимания. Родион вызвал его в шесть, как всегда, «на минуту», и пока давал указания по подготовке к приёму, просматривал бумаги. Среди бумаг лежал конверт с печатью Сечи. Феликс скользнул по нему взглядом, а когда наклонился чуть ближе, отец поправил руку и прикрыл конверт локтем. Тогда это выглядело совершенно естественно.

А вот теперь, стоя за колонной и глядя на разгладившуюся морщину между отцовских бровей, Феликс понимал, что естественного в этом не было ничего. Родион Морн переписывался с кем-то из Сечи, прятал письма от младшего сына и