Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

в толпе, где все куда-то торопятся и не имеют привычки совать нос в чужие дела. И именно в этой атмосфере одиночества, среди огромной толпы, темные существа и атакуют, быстрые, как удар ножа.

Но Мейтаун не такой. Маленький, старый, будто бы застрявший во времени. Застывший из-за низких температур от близкого соседства с Канадой. Здесь царит другой тип одиночества. Более древний. Серый, едва уловимый, малозаметный. Постоянный холод, который пронизывает до костей и не покидает их, пока они не сгниют.

Это не удар ножа, нет; это капли крови, падающие одна за другой. Кап. Кап. Кап. Мало-помалу, без спешки. Почти что с нежностью, убаюкивая. До тех пор, пока не истощат тебя. Это именно тот тип одиночества, который бросает вызов здравому смыслу.

Мейтаун пахнет как обитель зловещих существ. Хороший охотник чует это кожей, по-другому никак. Волосы на теле встают дыбом. И я нахожусь в таком состоянии с того самого момента, как мы сюда приехали. Разгорающееся под ложечкой пламя адреналина, готовое вот-вот взорваться. Роковое влечение, с которым у нас нет сил бороться.

Если подобные места привлекают нежить, значит, они привлекают и нас. Их зов пульсирует в наших венах.

И все же, хоть на протяжении многих веков Мейтаун и был известен в Альянсе как горячая точка, в последние десятилетия из-за нехватки ищеек здесь никто не работал. Поэтому нас сюда и отправили.

Чтобы мы задали жару нечисти.

Чернила под кожей

Мама вовсю наслаждается, задавая хорошую трепку боксерской груше в нашем новом тренажерном зале.

– А вот и мои мальчики! – широко улыбается она при виде меня.

Вытирает пот и заключает меня в объятия. Поскольку я почти одного роста с папой, она достает мне всего лишь до талии.

Мамина кожа смуглая, но чуть светлее, чем у Доме, так что она больше похожа на латиноамериканку, нежели на мулатку. И все же от отца ей достались волосы, которые она называет «негритянскими». Их она заплетает в косички, свисающие до самых бедер.

Мне двадцать восемь лет, а Доме – тридцать два, но она продолжает называть нас своими мальчиками, «до тех пор, пока какое-нибудь адское чудище не вырвет мне кишки». Это цитата. Драматизма ей не занимать.

Ну, или она будет называть нас так, пока мы не подарим ей внуков.

По мне так лучше бы адское чудовище вырвало кишки мне. И поскольку семья должна тебя поддерживать в самую трудную минуту, Доме пытается успокоить меня насчет потомства, говоря, мол, если мои сперматозоиды обладают таким же уровнем интеллекта, как и я сам, скорее всего, я окажусь бесплодным, потому что они будут врезаться в стенки влагалища вместо того, чтобы двигаться вперед по прямой. Что-то в таком духе.

Я протягиваю маме чемоданчик с ее машинкой, она снимает боксерские перчатки и берет его. Мы идем к кухонному островку, и я протягиваю левую руку. На плече у меня вытатуирована роза. Ее хорошо видно благодаря футболке с обрезанными рукавами. Никаких ярких цветов, по всему телу разлиты лишь черные чернила. Стебель розы, извиваясь, спускается по руке до самой кисти. Мама включает машинку и с профессиональной точностью иглой вырисовывает еще один шип. Еще одна смерть. Очередной триумф.

Колье или браслет из бисера, ленты в косичках, насечки на деревянном амулете… Таким способом охотники ведут подсчет. Я же свой отмечаю на теле.

Идею я позаимствовал у мамы. Она обожает татуировки. Я так и не решился сделать тату на лице, а тем временем у мамы на левом виске переплетаются буквы Д и Л, а на правом – Х и А. В честь нас с Доме. Инициалы нашего первого и второго имени. На костяшках пальцев правой руки, которой она с легкостью может отправить в нокаут, вытатуировано имя «Фрэнк», по букве на каждом пальце. Так зовут моего отца. А на спине, по всей длине позвоночника, у нее красуется скелет морского змея, которому она пририсовывает позвонок за каждую убитую нежить.

Да, я в курсе: моя мама напоминает бывшую заключенную. Более того, ей нравится носить мешковатые спортивные штаны и грубые ботинки.

У брата тоже есть такой же скелет, как и у мамы, но гораздо меньше, на левом предплечье. Его единственная татуировка. Тоже для того, чтобы вести подсчет смертям. На данный момент он меня опережает. Я из тех, кто любит размахивать кулаками, а он предпочитает закончить драку одним выстрелом. То есть я делаю всю грязную работенку, а он записывает победу на свой счет. Со старшими братьями-абьюзерами всегда так.

Но благодаря адской обезглавленной овце я могу записать себе очко.

Я обматываю татуировку заживляющей пленкой и иду в душ – давно пора. После любуюсь в зеркале на свою обалденную фигуру с отлично выраженными мышцами, пусть даже они и не такие объемные, как у Доме. Я взъерошиваю свои темно-каштановые волосы, короткие у висков и достаточно длинные на макушке, придавая им небрежный вид.

Направляюсь в комнату на втором этаже, просторную, с огромными окнами, соседнюю с родительской. На двуспальной кровати с ноутбуком на коленях сидит Доме. Он своего рода компьютерный гений, работает программистом-фрилансером. Если бы я не знал, насколько он от этой работы кайфует, сказал бы, что иметь дополнительную работу для охотника довольно оскорбительно. Иногда мне хочется узнать, не предпочел бы он не делать то, что предначертано этой семье. Но я боюсь его спрашивать… Это один из тех вопросов, которые невозможно задать вслух.

– Это моя комната, – сообщает он мне, когда я, игнорируя его присутствие, ложусь на матрас.

– Если бы ты был мной, то да. Жаль, что пришлось развеять твои грезы.

– Я забрал эту комнату себе.

– Я тоже.

– Когда?

– Только что.

Воспользовавшись тем, что брат повернулся, чтобы взглянуть на меня, я сбрасываю полотенце с бедер и предстаю перед ним во всей красе, каким меня создал Бог, только с большим количеством тату.

– Твою мать, Хад, прикройся.

Я верчу задом.

– Понимаю, тебя смущает его размер, это совершенно нормально. Но если ты уберешься из моей комнаты, тебе не придется на него смотреть.

– Это моя комната, придурок!

– Итак, Доменико Луис, – говорю я спокойно, не переставая раскручивать тему, как пропеллер вертолета, чтобы заставить брата понервничать. – Вот что произойдет: перед тем как вздремнуть, я собираюсь хорошенько подрочить. На моей кровати, в моей комнате. Ты можешь остаться и понаблюдать. Решать тебе.

– Даже не вздумай…

Я перебиваю его, начиная слегка поглаживать себя.

– Три… – считаю я медленно.

– Ты же