Последний лепесток Иводзимы - Arden

Он был сильнее. Намного сильнее. Он пах мылом и хорошим табаком. Этот запах «чужого» придал мне сил.

Я схватил его за горло, пытаясь вдавить кадык внутрь. Он хрипел, его пальцы царапали мое лицо, пытаясь выдавить мне глаза. Я видел, как расширены его зрачки. Я видел в них свое отражение — грязное, оскаленное лицо безумца.

Моя рука нащупала на поясе тяжелый булыжник вулканического туфа.

— Прости, — прошептал я по-японски. Или мне это показалось?

Я ударил. Раз. Другой.

Хруст кости был отвратительным. Горячая липкая жижа брызнула мне в рот. Вкус железа. Вкус жизни.

Он обмяк. Его руки разжались.

Я сидел верхом на трупе, тяжело дыша. Вокруг кипел бой. Ито рубил кого-то своим мечом, вопя проклятия. Взрывались гранаты. Но для меня мир сузился до этого окопа.

Из нагрудного кармана убитого американца выпала фотография. Я машинально поднял её. Девушка в легком платье смеялась, стоя на фоне какого-то белого дома с забором.

Меня вырвало. Прямо на него. На его чистую форму, на его светлые волосы.

Я убил не врага. Я убил человека, у которого была девушка, дом и будущее. Я убил себя.

— Такеши! Уходим! — Голос Ито вырвал меня из оцепенения.

Он схвил меня за шиворот, как котенка, и выволок из окопа. Рядом разорвалась граната, осыпав нас землей. Мы бежали обратно в темноту, в спасительные норы, оставляя позади крики раненых и свет прожекторов, которые шарили по пустым дюнам, пытаясь найти призраков.

Нас загнали в тупик. Глубже отступать было некуда — позади только стена из раскаленного базальта. Впереди — темный зев туннеля, откуда тянуло сквозняком и смертью.

Воды не было уже два дня. Я забыл, как звучит мой собственный голос. Я забыл лицо матери. Остался только стук сердца: тук... тук... тук... Медленный, как шаги палача.

Сержант Ито сидел у входа, полируя клинок своего син-гунто куском ветоши. Он был страшен. Половина лица — сплошная корка запекшейся крови, мундир превратился в лохмотья. Но его движения были спокойными, почти торжественными.

— Патроны? — спросил он, не оборачиваясь.

— Пусто, — прохрипел я. Моя винтовка лежала в углу, бесполезная палка. Я отдал ей последние почести и оставил там.

Ито кивнул. Он встал, поправил пояс и повязал на лоб грязную повязку с красным кругом — хиномару.

— Я иду, Такеши.

— Я с вами, сержант. У меня есть граната.

— Нет.

Он развернулся и посмотрел на меня. В его уцелевшем глазу я впервые не увидел безумия. Там была... печаль?

— Ты художник, Такеши. Художники должны видеть. Кто-то должен запомнить, как умирает самурай, чтобы потом нарисовать это духам предков. Смотри. И не смей закрывать глаза.

Снаружи послышались голоса. Американцы. Они шли осторожно, прощупывая темноту лучами фонарей. Я слышал лязг металла — баллоны огнеметов ударялись о камни.

Ито вздохнул. Глубоко, полной грудью, втягивая в себя спертый воздух подземелья.

— Банзай! — выдохнул он.

Это был не крик. Это был шепот. Но он заполнил собой весь мир.

Сержант бросился в темноту коридора. Меч сверкнул в луче прожектора, как молния.

Я услышал сухой треск выстрелов. Ба-ба-бах! Автоматная очередь. Потом звон стали о камень. Потом тишина. И тяжелый звук падающего тела.

Он не добежал. Никакого кино. Просто смерть. Быстрая и грязная.

Теперь я остался один.

Девять. Я убил девятерых, если считать того парня в окопе. Мне не хватало одной жизни, чтобы выполнить приказ генерала.

Я посмотрел на гранату в своей руке. Кольцо холодило палец.

«Десятая жизнь — твоя, Такеши».

Шаги приближались. Луч света ударил мне в лицо, ослепляя. Я зажмурился.

— Hold fire! — крикнул кто-то грубо. — One left! (Не стрелять! Остался один!)

Я открыл глаза. Передо мной стоял гигант. На его спине висели тяжелые баллоны, в руках — раструб огнемета. Он смотрел на меня через защитную маску, как жук.

Я медленно разжал пальцы. Граната, стукнув, покатилась по полу к его ногам.

Она не взорвалась. Я не выдернул чеку.

Я не хотел умирать, убивая. Я хотел умереть, создавая.

Я опустил руку в лужу крови, которая натекла из моей пробитой ноги. Густая, теплая краска.

Я поднял палец и коснулся черной стены пещеры.

Штрих.

Вертикальная линия. Ствол бамбука.

Штрих.

Изогнутая линия. Лист, склонившийся под ветром.

Американец нажал на спуск.

Я не почувствовал боли. Я увидел свет. Ослепительный, яркий, прекрасный.

Струя жидкого огня вырвалась из сопла. Она летела ко мне, и в этом пламени я увидел форму. Это был не огонь. Это распускался гигантский красный цветок.

Пион.

Символ императора. Символ весны. Символ дома.

Огонь коснулся меня, и я наконец-то согрелся.

«Красиво...» — успел подумать я, прежде чем мир превратился в белый чистый лист.

Эпилог

Годы спустя туристы на Иводзиме находят в пещерах странные вещи. Ржавые каски, фляги, кости.

Но в одной из глубоких штолен горы Сурибати, на закопченной стене, есть пятно. Если присмотреться и посветить фонариком под правильным углом, сквозь нагар и копоть проступает бурый, почти черный рисунок.

Кривой, наспех сделанный мазок.

Кто-то видит в нем иероглиф «Душа». Кто-то — просто след кровавой руки умирающего солдата.

Но я знаю, что это был лепесток. Последний лепесток, упавший на черный песок Иводзимы.