Последний раунд - Геннадий Борисович Марченко

я варил и резал, резал и варил. Думаю, что ещё и от этой работы моим лёгким хорошенько досталось, это ж, можно сказать, профессиональнее заболевание. Уже к пятидесяти годам мой кашель стал затяжным, а по утрам приходилось отхаркиваться какой-то мерзкой слизью. Впрочем, до пенсии дотянул.

В 2001-м тихо, во сне, скончалась мать. Словно бы что-то предчувствуя, незадолго до её ухода показал ей письмо от Анхелы и фото Марии. Она долго молчала, а затем сказала:

— Ну хотя бы Бог внучкой наградил.

И больше ничего не добавила. А через неделю матери не стало. И я остался один в этой 2-комнатной, но просторной и с высокими потолками квартире. Дома на улице Кирова, растянувшиеся от сквера Славы до ЦУМа, были ещё сталинской постройки, где не экономили на комфорте будущих жильцов.

Со стороны катка снова послышались крики. Только на этот раз в них пробивался не обычный азарт, а какая-то тревога, я бы даже сказал, паника. Что именно кричат мальчишки, отсюда было не разобрать, однако я даже при своих минус двух (очки я принципиально не носил) разглядел, как в полынье, которой ещё с минуту назад, когда я бросал взгляд на каток последний раз, не было и в помине, барахтается человек. Похоже, один из юных хоккеистов. Даже не барахтается, а из последних сил цепляется за кромку льда. Его же ведь ещё и коньки должны вниз тянуть. Хотя, наверное, больше намокшая одежда.

Остальные игроки находились на безопасном расстоянии от полыньи, разве что один из них пытался протянуть тонущему товарищу свою клюшку. Но у того, похоже, от холода просто онемели пальцы, он попросту не в состоянии схватить спасительную деревянную палку.

Твою ж мать… Как в воду глядел, когда думал про тонкий лёд! Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к катку. И вот, сбросив пальто, уже пластаюсь по льду, подбираясь к несчастному мальчишке.

— Держись, парень, сейчас я тебя вытащу, — говорю, глядя в его расширенные от ужаса глазёнки.

Пацану лет двенадцать, от силы тринадцать. Я протягиваю руку, чтобы схватить его за шиворот тёплой куртки, но в этот момент пальцы мальчишки разжимаются, отпуская кромку льда, и он моментально исчезает в чёрной воде.

Не-е-ет!.. Я встаю на колени, а затем, набрав в свои полудохлые лёгкие воздуха и мысленно молясь, чтобы не скрутил кашель, ныряю в полынью. Всё-таки плавал я с детства хорошо, и к старости навыков не растерял, каждое лето старался бывать на водоёмах.

Открываю глаза… Чернота, ни зги не видно. А вода такая холодная, что, такое ощущение, сейчас глазные яблоки превратятся в ледышки. Раскинув руки, пытаюсь нащупать парнишку, но тот, скорее всего, под тяжестью коньков ушёл вниз. Ситуация практически безнадёжная. Но всё же делаю несколько гребков, пытаясь опуститься насколько возможно.

В голове проносится мысль, что для своих преклонных лет у меня ещё вполне неплохая физическая форма, другой на моём месте только до этой полыньи ковылял бы полчаса. Если бы ещё не это проклятые лёгкие…

Ну где же ты, будущий Харламов⁈ И тут мне везёт! Нащупываю пальцами правой руки что-то округлое, словно бы покрытое тонкими и короткими водорослями. На самом деле. Конечно же, не водорослями, а волосами. Хватаюсь за них и тащу горе-хоккеиста наверх. Тот, кажется, ещё дёргается. Теперь бы только мимо полыньи не промахнуться, иначе вместе так и останемся подо льдом.

Поднимаю лицо и вижу слабые отблески, размытые толщей воды. Как же трудно тащить и себя, и этого парня с его чёртовыми коньками. И воздух, как назло, заканчивается. Из последних сил делаю ещё пару гребков свободной, левой рукой. Как же правой не хватает! Но она держит утопающего, не разожмёшь пальцы. Я делаю ещё один отчаянный гребок, и в следующий миг онемевшие пальцы нащупывают над головой что-то твёрдое. Лёд!

А где полынья⁈ Практически потеряв надежду на спасение, лихорадочно шарю ладонью по гладкой поверхности, и спустя несколько томительных секунд пальцы вдруг пронзают поверхность воды. Есть! Вот она, полынья! Почти ослепший, готовый вдохнуть в лёгкие воду, я выныриваю на поверхность и с наслаждением втягиваю в себя воздух. Боже, как же хорошо просто дышать!

Но не забываю и о своём «грузе». Подтягиваю утопленника насколько могу к кромке льда.

— Принимайте парня, — как мне кажется, кричу, а на самом деле из моего горла раздаётся сдавленный сип.

Однако меня услышали, ну или, скорее всего, попросту ждали, когда из полыньи кто-нибудь появится. Причём хватают спасённого крепкие мужские руки, и голос я слышу мужской:

— Тащу!

Тащи, тащи, а то я очень уж устал. Для 75-летнего старика такие подвиги — это уже за гранью. Вот только, избавившись от мальчишки, и увидев, как того отволокли от полыньи, понимаю, что своими отмороженным конечностями не могу держаться за кромку льда, я вообще не чувствую своих пальцев. А мокрая одежда и ботинки, которые я так и не стащил с ног, тянули меня вниз.

— Вроде живой парень, — доносится до меня всё тот же голос. — Пацаны, оттащите его подальше, я пока помогу мужику выбраться.

Да уж, помочь мне не мешало бы. Последним усилием воли я попытался подтянуть себя из воды на лёд, но вместо с каким-то странным равнодушием увидел, как пальцы разжались. Хотел было закинуть на лёд предплечья, однако руки меня совершенно не слушались.

— Дед, держись!

Это было, последнее, что я услышал. После этого надо мной сомкнулась тёмная гладь воды, в которой я завис, словно бы космонавт в открытом космосе. Вот только без ранца с дыхательной смесью.

Не знаю, как долго я смог задерживать дыхание, но рано или поздно я должен был сделать вдох. И вместе с ним мои пронизанные метастазами лёгкие наполнились обжигающей жидкостью, будто бы я вдохнул расплавленный свинец. Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, стало радостное — несмотря на весь ужас происходящего — осознание того, что всё-таки жизнь прожита не напрасно. Что хотя бы перед уходом в вечность я сумел сделать то, ради чего, возможно, и прожил все свои 75 лет.

[1] Один из популярных в советские времена книжных магазинов Пензы, существующий до сих пор.

[2] Микрорайон (в то время окраина) Пензы, где находилась колония общего режима ЯК 7/5.

Глава 1

— Шелест, эй, ты как? Живой?

Я с трудом открыл глаза, при этом машинально сделав вдох полной грудью. Странно, а почему в лёгких ничего не булькает и не жжёт?