Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

я делу, и пропустил к крыльцу. За дверьми на рамке детектора охрана полистала паспорт и пустила к отделу пропусков, где за стеклом сидел военный с таким же цепким взглядом, как у Генки. Он долго листал Генкин паспорт взад-вперед, словно надеялся увидеть важную зацепку на пустых страницах. Потом долго рассматривал бумагу с кьюар-кодом, переводя взгляд с него на мое лицо, будто сверяя. Маску снять он, впрочем, не попросил. Я чувствовал, как по голове и шее ползут вниз ледяные струйки пота, хотя, наверно, это просто сквозняк гулял по непривычно выбритому затылку.

– Проходите, Геннадий Иванович, – сказал наконец военный, протягивая мои документы, а также зеленую пластиковую карту. – Пропуск на выходе вернете мне.

На турникетах проверили документы в последний раз и велели ждать. Кьюар-код так никто и не читал.

Вскоре за мной поднялся сам Щукин – я сразу узнал его по кучерявой шевелюре, хотя она теперь была пострижена, сам он сильно раздался в теле, а лицо растолстело и обвисло.

– Следуйте за мной, Геннадий Иванович, – сказал он и повел меня на подвальный этаж. – Вы завтракали?

– Никак нет. Чай пил.

– Ну я же говорил вашим: не завтракать.

Мы пришли в странную комнату – она напоминала балетный репетиционный зал у Даши в театре, только вместо зеркала во всю стену тянулось зеркальное стекло. За стеклом была другая комната. В ней на железном стуле сидел свирепого вида восточный человек – его лицо до середины заросло черной бородой, он был голый по пояс, в лиловых царапинах, а его руки и ноги были пристегнуты наручниками к стулу. За его спиной стояли двое плечистых парней в камуфляже, а третий сидел перед ним в кресле. В нашу сторону они не смотрели. Звук шел не через стекло, а из плоского динамика рядом.

– Кто тебе передал капсюли? – сухо спрашивали бородача.

– Мне страшно, – отвечал бородач густым голосом почти без акцента. – Я не сломаюсь.

– Где ты взял капсюли?

– Вы проклятые шакалы. Мои братья отомстят.

Один из стоявших с силой воткнул бородачу под мышку черную рукоятку. Раздался электрический треск, бородач скрючился от боли и застонал.

– Кто дал тебе капсюли? – спокойно повторил сидящий перед ним.

– Мне больно, – произнес бородач с багровым лицом, пытаясь вдохнуть. – Я боюсь… – Он снова попытался сделать вздох, покрутил головой и посмотрел, казалось, прямо на меня. – Я боюсь, что Аллаха не существует.

Я так и стоял с открытым ртом. Щукин задернул плотную занавеску на стекле и выключил динамик.

– Вот как вам это, Геннадий Иванович? – спросил он с вызовом. – Я вам специально решил показать.

Я молчал.

– Можете разговаривать, оттуда нас не видно и не слышно. Там идет своя работа, у нас своя.

Я молчал.

– Чтоб вы понимали, – сказал Щукин с заметным раздражением. – Это совсем не детектор лжи, как думают у вас в управлении. Теперь вы убедились?

Я кивнул.

– Из вас не будет суперследователя, Геннадий Иванович. Вы будете слышать только такое. – Он указал глазами на занавеску, за которой снова двигались тени.

Я молчал.

– Вы понимаете, что ваше управление хочет отчитаться об экспериментах и выбрало кого не жалко: вдруг будет толк? Но я вам говорю: это не то, что вам обещали. Вы не станете телепатом и не научитесь читать мысли подозреваемых. Мне надо, чтоб вы хорошо это понимали прежде, чем мы начнем. Вы понимаете?

– Так точно, – вспомнил я наконец нужные слова.

– Ну садитесь, надевайте. – Щукин махнул рукой, и теперь я заметил в углу кресло, похожее на стоматологическое, а на нем лежал шлем, смахивавший на мотоциклетный. – Ну что стоите? Надевайте. Процедура займет час.

– А что за процедура? – спросил я.

– Вы что, не подписали секретный допуск и не читали материал? – удивился Щукин. – Мы будем перешивать вашу нейросеть. Введем в артерию раствор магнитоконденсата, он безвредный, и направленными импульсами сконденсируем в нужных местах электрошунты. Чтобы вы понимали – компьютер прошьет в вашем мозгу полмиллиона связей новой нейросетки.

– Можно маску с лица не снимать?

– Можно.

Все прошло на удивление легко: я чувствовал только легкое покалывание.

– Ну вот и все, – сказал Щукин, снимая с меня шлем и разглядывая пестрые графики на своем дисплее. – Девяносто семь процентов прошивки, очень хороший результат. Голова не кружится?

– Никак нет, – ответил я. – Немного.

– Пройдет, – уверил Щукин. – В смысле, голова. Нейросеть не пройдет никогда, скоро она включится в работу, привыкайте. Жду вас с завтрашнего дня на тесты.

Вскоре я уже сдавал пластиковую карту в бюро пропусков на первом этаже.

– Можете идти, Геннадий Иванович, – процедил военный.

И в этот раз мне явно почудилось, что он добавил одними губами: «Сука ты такая».

Я написал сообщение Генке «все норм» и поехал на работу.

ГЛАВА 3

На работе

В офисе моего опоздания никто не заметил, заметили только новую стрижку, но я лишь загадочно улыбался на вопросы. Прошел к своему месту, включил компьютер и сел разбирать накопившиеся за утро тикеты, пока не началась дневная летучка. Летучка выглядела буднично.

Во главе стола в переговорке сел начальник нашего отдела – молодой харизматичный Марк Константинович. Он задумчиво листал свой айфон, улыбаясь чему-то.

Как обычно, справа от него разместился Осипов – толстый руководитель отдела безопасности, хотя я никогда не понимал, зачем он на дневных летучках.

Инна Васильевна из финансового распахнула папку и бережно, словно пасьянс, раскладывала перед собой листы с таблицами, украшенные в разных местах цветными закладками-липучками. Затем достала пудреницу и принялась оглядывать себя в зеркальце, словно попугайчик, поворачиваясь то одним глазом, то другим.

Розовощекий Хомяков бодро стирал с магнитной доски прямоугольники чьей-то прошлой летучки. Хомяков работал уже месяц на испытательном сроке, а на летучки напросился ходить, чтобы войти в курс дела.

Сумская Аннушка сидела с раскрытым ноутбуком, задрав ногу на ногу, и весело всех оглядывала, но при этом еще что-то набирала в ноутбуке.

Мартемьянов пришел позже всех и сел подальше от Марка Константиновича, сегодня он был как-то особенно взволнован.

И только я чувствовал себя совершенно безмятежно: все страхи и волнения словно испарились, никаких симптомов после дурацкого сидения в шлеме я не чувствовал, даже шея в месте укола не болела. Получалось, я вышел целым из всех дурацких историй, унес ноги из страшного здания на Балаклавке и завтра получу деньги на операцию для Настюши, черт бы ее побрал.

Дневная летучка обычно шла полчаса, и всегда по одному сценарию. Сейчас Марк Константинович отложит телефон, встанет и скажет: «Ну что, все в сборе? Начнем…» И дальше: «Инна Васильевна, есть у нас показатели?» А они у нее