Вирус Aeon. Заражённый рассвет - Татьяна Кравченко

Он сначала чувствовал себя хорошо, даже смеялся, шутил с врачами. А через сутки — перестал говорить. Просто смотрел в стену. Сердце билось, но в голове — тишина. МРТ показало: участки мозга потухли, как города во время блэкаута. Эмоции отключились, память обнулилась. Он просто ушёл. Не умер, но исчез.

— Он как... биологическая тень, — сказал один из учёных. — Это тоже провал.

— Нет, — прошептала Ливия. — Это убийство.

***

На шестой день она вошла в камеру к Эду. Нарушила протокол. Камеры отключила сама.

— Я больше не могу, — прошептала она, опускаясь на стул напротив него. — Они умирают. Один за другим.

Эд медленно наклонился вперёд.

— А я?

— А ты — держишься. Я не понимаю, почему. Твой организм... не борется. Он принимает.

Она взглянула на него. В её глазах — растерянность, усталость, одиночество.

— Я боюсь, что с тобой может что-то случиться.

Он поднёс руку к её щеке — медленно, осторожно. Она не отстранилась.

— Я здесь. Пока — живой. Ради тебя.

Они не сказали больше ни слова. Но что-то между ними изменилось навсегда.

***

Камера №008

Мужчина из Индии, 56 лет, диабет и гипертония. Он был вторым, кому ввели вирус после Эда. Первые три часа — стабильность. Но ближе к утру — всё вышло из-под контроля. На записях видно: он внезапно начал царапать кожу, словно что-то под ней двигалось. Пульс — 180. Сосуды в глазах лопнули. Через несколько минут тело начало резко отекать. Организм не успевал адаптироваться к изменённому метаболизму. Печень раздулась и разорвалась первой.

— Он буквально… взорвался изнутри, — прошептал один из лаборантов.

Ливия закрыла отчёт без комментариев. Только попросила удалить видеозапись из общего доступа.

Камера №019

Женщина из Восточной Азии, 30 лет, без хронических заболеваний. На третий день после инъекции начала бормотать — сначала слова на своём языке, потом нечто бессвязное. Она забивалась в угол камеры, кричала на зеркальные стены, выцарапывала ногтями узоры на полу. Медики решили, что это побочная реакция, но допинг её не брал — организм полностью перестроился, и лекарства больше не действовали. На шестой день она вскрыла себе горло зеркалом из ванной, прежде чем кто-то успел вмешаться.

После этого Ливия попросила убрать из всех камер предметы, способные нанести вред.

Камера №005

Пожилой мужчина, 67 лет, преподаватель философии. Его реакция была особенной. Первые дни он не ел, не пил, только наблюдал. На пятый день он написал на стене собственной кровью:

"Я чувствую, как я исчезаю, но тело остаётся. Где теперь я?"

На шестой день он вошёл в транс. Глаза были открыты, но он не реагировал на свет, звук, прикосновение. Ещё сутки — и остановка сердца. Аутопсия показала: мозг полностью "выключился", несмотря на идеальное физическое состояние.

— Он сам себя... растворил, — шепнула Ливия, просматривая отчёт. — Как будто отказался от жизни на уровне сознания.

***

На фоне смертей других испытуемых Эд выглядел всё более... устойчивым. Не только физически — эмоционально. Ливия вошла в его камеру без планшета и документов.

— Ты знаешь, что ты — единственный?

— Да. Я чувствую это. Как будто все остальные... исчезают за стеклом, а я остаюсь. И ты со мной.

— Почему ты держишься? Почему ты не сошёл с ума?

Эд долго молчал.

— Возможно, я всегда был "сломан". И вирус просто... собрал меня по-другому. А может быть, дело в тебе.

Она смотрела на него, не отвечая.

— Я понял, Лив, — продолжил он. — По-настоящему. Я с якорем. Твоё лицо — мой якорь.

Она отвела взгляд, пряча слёзы, и тихо сказала:

— В этом мире у нас нет права на чувства. Но, чёрт возьми... я не могу перестать чувствовать.

***

Комната снова утонула в полумраке. Голограммы десяти членов Совета — искажённые силуэты, всё такие же обезличенные, только глаза горели ярче, чем прежде. За ними — смерть, за ними — власть. На экране перед ними — отчёт: из 23 испытуемых выжил один. Эд.

— Тридцать миллионов долларов за каждый труп, — голос старика звучал сухо, будто камень сыпался в гроб.

— Мы предупреждали, что вирус нестабилен, — начал Ларсен.

Но его прервал другой голос, женский, холодный:

— Мы дали вам ресурс. Мы дали вам время. Где результат?

Ливия попыталась взять слово:

— У нас есть первый полностью адаптированный субъект. Эд. Он показывает уникальную симметрию между ментальным и физиологическим откликом. Если мы продолжим с этим протоколом…

— Нет времени, — оборвали её. — Мы хотим 100 испытуемых. Через месяц. Без ограничений по отбору. Без моральных фильтров.

Тишина.

— Это геноцид, — прошептала Ливия, едва слышно.

— Это эволюция, — ответил Совет в унисон.

Связь прервалась.

***

В лабораторной столовой — место без камер — вспыхнул спор.

— Сто человек? — Ливия ударила кулаком по столу. — Да они хотят превратить нас в мясников. Это не наука!

— Это мы и делаем последние месяцы! — резко ответила доктор Вега. — Если вирус сработает — мы победим смерть.

— Победим, уничтожив всё человеческое?

— А что, по-твоему, они сделают, если мы откажемся? Думаешь, нас отпустят?

Ливия замолчала. Она смотрела в пустую чашку и слышала внутри только голос Эда: «Ты — мой якорь». Её разрывали два фронта: долг учёного и совесть человека.

***

Она вошла к нему позже, под вечер. Он уже ждал.

— Что случилось? — спросил он сразу.

— Они хотят сотню новых.

Он понял без пояснений.

— Ты останешься?

— Я не знаю, — сказала она впервые честно.

— Знаешь, — тихо ответил он. — Ты просто боишься.

— А ты не боишься?

— Нет. Потому что у меня больше ничего не осталось, кроме того, что здесь. — Он положил руку себе на грудь. — И тебя. — Он посмотрел на неё.

***

На складе разгружали ящики — новые препараты, инъекторы, контейнеры для хранения тел. В соседних отсеках дезинфицировали камеры, в которых ещё недавно умирали люди. Никто не говорил об этом вслух. Но каждый знал: начинается новая фаза. Более жестокая. Более быстрая.

Доктор Вега лично отбирала потенциальных новых "пациентов" из списков, присланных Советом: бомжи, мигранты, заключённые, дети-сироты из беднейших стран. Она работала быстро, слаженно. Списки, протоколы, дата-анализ.

— Подавление сочувствия — необходимый инструмент, — произнесла она. — Мы не можем жалеть. Жалость — тормоз.

***

Судно