Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

— Я ознакомился с вашими донесениями, — произнес Сталин, все-таки немного повернув голову в сторону посетителя. Голос его был спокоен, но в глазах Жуков прочел не только удовлетворение, но что-то еще, какую-то скрытую озабоченность. — Тридцать третья армия прорвалась. Ефремов выходит. Этот ваш Угрюмов оказался прав. Коридор пробили.

Он сделал паузу, подошел к столу, взял трубку, но не раскурил, а повертел в пальцах.

— Мне доложили и о том, что в штабе Ефремова нашли предателей. Начальник связи… — Сталин посмотрел на Жукова. — Значит, немцы знали наш первоначальный план? Знали, что мы поведем армию на прорыв к Темкино?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Допросы арестованных и оперативная информация майора госбезопасности Угрюмова это подтверждают.

Сталин медленно кивнул. Он задумался, и тишина в кабинете сгустилась. Наконец он проговорил:

— Немцы хотели устроить нам еще одно поражение, разгром армии Ефремова. Но мы их перехитрили. В этот раз, — он посмотрел на Жукова в упор, — Ефремов проявил стойкость. Он не бросил армию, вывел ее. А этот капитан, которого послал Угрюмов, он тоже из НКВД?

— Так точно, товарищ Сталин. Начальник контрразведки фронта характеризует его, как исключительно подготовленного и инициативного. Действовал в глубоком тылу, собрал разрозненные группы десантников, наладил взаимодействие с партизанами и с кавалеристами Белова, потом вышел на Ефремова и обеспечил прорыв.

Сталин снова прошелся по кабинету. Он подошел к портрету Ленина, висевшему на стене, и остановился, задумавшись.

— «Воевать не числом, а умением», — тихо, словно вспоминая что-то, проговорил он. — Так говорил Суворов. Это правильно. Товарищ Ленин одобрял такой подход… И этот ваш капитан, кажется, знает толк в военном деле.

Он резко повернулся к Жукову, сказал уже другим тоном, более возбужденно:

— Товарищ Жуков! Вы говорили о «слабости» немцев на стыке дивизий. Эта слабость была выявлена вовремя. Но в следующий раз они могут быть хитрее. Армию Ефремова мы спасли. Это маленькая победа. Но Ржевско-Вяземский выступ остается! Немцы сидят там прочно, как клещи. Это их плацдарм для удара на Москву. Его нужно ликвидировать. И нужны новые люди, новые командиры, которые умеют воевать не числом, а как этот капитан. Подскажите, как его фамилия?

— Епифанов, — подсказал Жуков.

Сталин вернулся к столу, взял лист бумаги, что-то быстро написал, поставил подпись и протянул Жукову.

— Передайте в наградной отдел. За образцовое выполнение боевого задания этого капитана наградить орденом Ленина и повысить в звании… — Сталин сделал паузу, — только пусть продолжает работать не в кабинетах, а в своем направлении. В этом качестве он нам еще очень пригодится. Обратите на него самое пристальное внимание. Такие кадры на вес золота.

Уже выйдя в приемную, Жуков наконец позволил себе перевести дух. Он посмотрел на наградной лист, который держал в руке. На бланке почерком Сталина, размашистым и твердым, было выведено: «За операцию по выводу 33-й армии из окружения». Победа была засчитана. Но гнетущее чувство не отпускало. Прорыв одного котла не означал конец битвы за Ржев. Даже Вязьму не смогли взять! И от этого Жукову было досадно.

Ржевско-Вяземский выступ все-равно нависал над картой Западного фронта, как черная туча. Вальтер Модель, этот хитрый немецкий лис, уже лихорадочно залатывал дыры, снимая дивизии с других участков, чтобы удержать стратегический плацдарм возле Москвы. А где-то там, в прифронтовой полосе этот самый Епифанов, усталый, но живой, выводил последних окруженцев, не зная еще, что его имя уже названо Жуковым самому Сталину… Война продолжалась. Но самые трудные сражения были еще впереди. И Жуков это прекрасно понимал. Отогнать немцев от Москвы далось большой кровью. Сколько же ее прольется еще?

* * *

В кабинете Угрюмова в Можайске было накурено. Майор государственной безопасности сидел за столом, развернув перед собой оперативную карту, испещренную аккуратными пометками красным и синим карандашом. На столешнице рядом с графином с водой лежала раскрытая папка с грифом «Совершенно секретно». В папке — несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком и машинописных, и две фотографии. Одна — снимок из трофейного фотоаппарата «Лейка», сделанный партизанским связным, работающим на особый отдел Западного фронта: Ловец стоит на фоне захваченной немецкой батареи, опираясь на снайперскую винтовку, рядом с ним — овчарка. Вторая — совсем свежая, переданная с курьером, подтверждающая выход основных сил 33-й армии к линии фронта. Также прилагались донесения с мест и распечатки радиосообщений, доказывающие, что прорыв прошел успешно.

Угрюмов затушил папиросу в пепельнице и снова склонился над сводкой. Цифры радовали. Потери среди окруженцев, благодаря предложенному Ловцом маршруту прорыва через стык 189-й пехотной и 20-й танковой дивизий вермахта, оказались в пять раз ниже тех, что были заложены в изначальных, трагических планах той истории, которую он знал из смартфона. Ефремов жив, его армия, обескровленная, но не сломленная, вышла на соединение с частями Западного фронта. И это радовало. Тот план, который задумали они с Ловцом, осуществился.

В дверь осторожно постучали.

— Да, — Угрюмов не повысил голоса, но в этом коротком слове слышалась стальная пружина собранности.

Вошел лейтенант госбезопасности Орлов, верный помощник и порученец майора. Он уже почти полностью выздоровел после контузии на передовой. Лицо у него было встревоженным, но он старался держаться ровно.

— Товарищ майор, шифрограмма из Москвы, — Орлов протянул бланк расшифровки. — Лично от товарища Абакумова.

Угрюмов взял бумагу, пробежал глазами. Шифровка оказалась короткой, но каждая фраза в ней была очень весомой. Абакумов, начальник Управления особых отделов НКВД СССР, не привык тратить слова на пустые комплименты. Он писал о деле. О том, что информация, переданная Угрюмовым о предательстве в штабе 33-й армии, полностью подтвердилась. Арестованные начальник связи и еще трое штабных дали показания, которые вскрыли гораздо более широкую сеть. Сеть, которая вела не только к Абверу, но и к людям, считавшимся неприкасаемыми в аппарате Берии. Абакумов благодарил за «исключительную бдительность и профессионализм». Вот только, благодарность такого рода от Абакумова была страшнее выговора — она означала, что Угрюмова взяли на заметку. Очень высоко.

— Что-то срочное, товарищ майор? — рискнул спросить Орлов, видя, как дрогнул старый шрам на щеке Угрюмова.

— Нет, лейтенант. Рабочий момент, — Угрюмов сунул шифровку в ящик письменного стола. — Подготовьте машину. Через час я выезжаю в штаб Западного фронта. Есть вопросы, требующие личного доклада командующему.

Орлов козырнул и вышел. Угрюмов остался один.