Отсюда и до победы! - Василий Обломов

— Это артиллерия, — сказал я, кивнув в сторону западного горизонта. — Тяжёлая, много стволов. Поезд встал — значит, связь с диспетчером потеряна или перегон впереди разбит. Сейчас придёт авиация. Стоячий состав на открытом перегоне — это приоритетная цель.

Капустин не изменился в лице. Это был хороший знак.

— Откуда знаешь про авиацию? — спросил он.

— Артиллерия — это подготовка. За подготовкой идут бомбардировщики. Всегда.

— Ты где это видел?

— Нигде не видел, товарищ старший лейтенант. Логика.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Я выдержал взгляд — спокойно, без напряжения. Именно так, как смотрят люди, которым нечего скрывать. Ну, почти нечего.

— Что предлагаешь?

Вот это был правильный вопрос. Не «кто ты такой», не «заткнись и стой на месте» — а «что предлагаешь». Я сделал мысленную пометку: Капустин слышит аргументы.

— Выводить людей из вагонов, — сказал я. — Рассредоточиться вдоль насыпи справа по ходу движения, по одному с интервалом не меньше десяти метров. Личное оружие — при себе. Шинели, вещмешки — бросить, не тащить. Лечь и не вставать, пока не скажут.

— Это приказ может отдать только командир эшелона.

— Командир эшелона сейчас, скорее всего, пытается выйти на связь с Брестом, — сказал я. — Времени на согласование нет.

Гул на западе стал заметно громче. Уже можно было различить отдельные удары — далёкие, но чёткие, как кто-то методично бьёт кулаком по столу где-то в соседней комнате. Несколько бойцов в вагоне невольно подались к стенам.

Капустин принял решение быстро. Именно так — без театральных пауз, без видимых колебаний. Просто кивнул.

— Третья рота. Моя команда. За мной.

Мы вышли за четыре минуты.

Я помогал — придерживал дверь, направлял людей словами: «не бегом, шагом, интервал, левее, ложись». Капустин работал с другого конца вагона. Мы не договаривались — просто делали одно дело и не мешали друг другу. Хороший знак номер два.

Тридцать семь человек легли вдоль насыпи. Справа — невысокий земляной вал, за ним редкий лес. Слева — поезд, длинный товарный состав, паровоз стоит, из трубы идёт пар. Впереди по дороге — узловая станция, до неё километра три, не меньше.

Я лёг рядом с Огурцовым. Тот молчал — лежал, уткнувшись подбородком в траву, и по лицу было видно, что происходящее ему не нравится, но он не из тех, кто говорит об этом вслух.

Небо было чистое. Голубое, почти белое у горизонта. Хорошая погода для авиации — я подумал об этом машинально, как думаешь о чём-то, что уже не изменить.

Они появились с юго-запада.

Сначала звук — ровный, многоголосый гул, не похожий на гром. Потом точки над горизонтом, которые быстро становились силуэтами. Хейнкели — He-111, средние бомбардировщики, я узнал их по характерным эллиптическим крыльям. Шли девяткой, плотным строем, высота метров восемьсот, не больше. Шли на станцию.

Но сначала — по составу.

Это я понял секунды за три до того, как они начали пикировать. Угол захода, скорость снижения, точка прицеливания — всё говорило об одном. Я уже открыл рот, чтобы крикнуть «глубже за насыпь», — и тут первая бомба ударила в голову состава.

Взрыв был такой, что земля подо мной прыгнула. Второй удар — ближе. Третий. Паровоз пропал в облаке пара и огня. Один из вагонов в середине состава просто разлетелся — доски, колёса, что-то тёмное, чего я старался не опознавать. Четвёртая бомба легла метрах в пятнадцати от насыпи, и меня засыпало землёй по пояс.

Тишина после взрывов — особая. Не тишина отсутствия звука, а тишина контраста. Мозг секунду не верит, что грохот кончился.

Потом начали кричать.

Я встал раньше, чем понял, что встаю. Огурцов лежал рядом — живой, просто контузило, смотрел на меня расширенными глазами. Я взял его за плечо, тряхнул: «Живой? Живой. Вставай.»

Капустин был на ногах уже. Шёл вдоль насыпи, проверял людей, что-то говорил — я не слышал слов, только видел движение губ. Хороший человек, подумал я. Правильный.

Трое убитых. Один от прямого попадания осколка — мгновенно. Двое — накрыло четвёртой бомбой, та, что легла близко. Я посмотрел на них секунду и отвернулся. Потом — потом будет время думать об этом. Сейчас нет.

Петров Коля — тот восемнадцатилетний — сидел у насыпи и держался за ухо. Кровь из-под пальцев. Лопнула барабанная перепонка — неприятно, не смертельно. Я сел рядом, убрал его руку, посмотрел.

— Слышишь меня?

— Г-гудит, — сказал он.

— Пройдёт. Голова не кружится?

— Нет.

— Тогда вставай. Нам надо уходить от состава.

— Куда?

— В лес.

Он посмотрел на меня — молодое испуганное лицо, веснушки, уши торчат. Такой был бы в моём времени студентом на втором курсе, ходил бы в наушниках, листал телефон. Здесь — боец с трёхлинейкой в руках и дырой в барабанной перепонке.

— Вставай, — повторил я. — Ты справишься.

Он встал.

Капустин собрал роту за десять минут. Тридцать четыре человека — трое убитых остались у насыпи, накрытые шинелями. Позже. Если будет позже.

— Слушать меня, — сказал Капустин ровным голосом. — Ситуация следующая. Связи нет. Командование эшелона неизвестно где. Мы находимся примерно в сорока километрах восточнее Бреста. Наша задача — выдвинуться к Гродно и соединиться с частями.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал кто-то из задних рядов, — а это что было? Учения, что ли?

Капустин на секунду остановился.

— Это не учения, — сказал он. — Это война.

Тишина. Настоящая — не та, что после взрывов, а другая. Та, в которую люди принимают что-то большое и не сразу понимают, что оно значит.

— Что значит война, — сказал тот же голос. — Мы же пакт подписали.

— Огурцов, — сказал Капустин, не повышая голоса, — ещё одно слово — будешь замыкающим до самого Гродно.

Огурцов замолчал.

Я стоял в третьем ряду и смотрел на Капустина. Он не паниковал. Не изображал уверенность, которой нет — это всегда видно, у командиров, которые притворяются. Он просто делал следующее дело: собрал людей, обозначил задачу, закрыл вопрос. Минимально необходимое. Профессионально.

— По маршруту пойдёт Ларин, — сказал Капустин вдруг, и я понял, что он смотрит прямо на меня.

— Я? — сказал я.

— Ты предложил уйти от состава. Значит, знаешь, куда идти. Веди.

Логика железная. Я мог сказать, что не знаю здешней местности, что никогда здесь не был, что карты нет. Всё это было правдой. Но карта у меня была — в голове, из книг, из аналитических материалов, которые я читал по роду службы. Белоруссия сорок первого года: шоссейные дороги, железнодорожные пути, реки, леса. Не детально — но контурно.

— Есть карта? — спросил я.

Капустин вынул из планшета сложенный лист, протянул.