Отсюда и до победы! - Василий Обломов

Я нашёл наше примерное положение — перегон между Брестом и Кобрином, по железной дороге — и начал читать местность. Лес справа — Беловежская пуща, край. Шоссе на Брест — не вариант, там сейчас немецкие колонны. Двигаться на север, лесом, выйти к реке Ясельда, перейти вброд, там грунтовка на Слоним. От Слонима уже можно ориентироваться на Гродно.

Двести километров. Пешком, лесом, под авиацией и с немецкими моторизованными колоннами на всех дорогах.

Весело.

— Пойдём лесом, — сказал я Капустину. — На север, потом на восток. Шоссе не трогать.

— Почему?

— Потому что на шоссе сейчас немецкие танки. — Я посмотрел на него прямо. — Товарищ старший лейтенант, я понимаю, что это звучит странно из уст красноармейца. Но это так.

Он смотрел на меня. Долго — секунды три, что в такой ситуации довольно много.

— Как ты определил, что это немцы, а не наши?

— Наши отступают. Немцы наступают. Наступающий занимает дороги — это первое, чему учат любого командира.

— Тебя чему учили?

— Дед охотник, — сказал я. — И я много читал.

Ещё один взгляд. Капустин что-то решал — я видел это по лёгкому движению в углах рта, почти незаметному. Потом кивнул.

— Хорошо. Ведёшь. Я иду за тобой. Огурцов замыкает. Вопросы?

Вопросов не было. Или были, но люди понимали, что сейчас не время.

Мы вошли в лес в начале седьмого утра.

Беловежская пуща — даже по краю, даже в сорок первом году — это что-то. Огромные ели, дубы в три обхвата, мох по колено, запах сырости и хвои. Птицы не умолкали — им было всё равно, что там творится у людей. Где-то далеко, на западе, продолжало греметь — но здесь, под пологом, звук гасился, становился почти абстрактным.

Я шёл первым. Ориентировался по солнцу — оно поднялось и стояло справа, значит, мы двигаемся на север, как надо. Темп — три километра в час, не больше: лес густой, под ногами корни и мокрый мох, несколько бойцов в плохой обуви. Я поглядывал на ноги у тех, кто шёл близко: обмотки у многих уже мокрые. К вечеру будут первые мозоли.

Огурцов нагнал меня через полчаса.

— Слышь, Ларин, — сказал он вполголоса. — Ты откуда такой взялся?

— Из Воронежа, — сказал я. — Как и ты.

— Из Воронежа, — повторил он с интонацией человека, которому объяснили не то. — Я из Воронежа. Ты — не знаю откуда. Там, у насыпи, ты раньше всех встал. Раньше командира.

— Просто не оглох.

— Все не оглохли. Только ты встал.

Я шёл и молчал. Огурцов шёл рядом и тоже молчал — умный, понял, что ответа не будет. Через минуту отстал.

Петров Коля пристроился за мной метрах в пяти — не вплотную, но держал дистанцию. Я это заметил и не стал ничего говорить. Пусть идёт. Молодому нужен кто-то, за кем идти — не потому что тот умнее или старше, а потому что кто-то должен быть впереди. Это базовая психология группы в стрессовой ситуации.

Около девяти утра мы вышли к ручью. Я поднял руку — стоп. Прошёл вперёд один, осмотрел берег в обе стороны. Чисто. Вернулся.

— Пьём, — сказал я Капустину. — Наполняем фляги. Дальше неизвестно, когда будет вода.

Капустин кивнул, не споря. Он уже принял какую-то внутреннюю договорённость: в тактических мелочах — Ларин, в командных решениях — я. Меня это устраивало.

Пока бойцы пили, я присел у воды и посмотрел на своё отражение.

Незнакомое лицо. Молодое, угловатое, тёмные глаза, короткий нос, уши нормальные — не как у Петрова. Лицо двадцатилетнего, в котором живу я — пятидесятидвухлетний, с двадцатью шестью годами войн и тренировок и одним сгнившим забором на дачном участке.

Я подумал о Дёмине. О том, как он сказал «обуза». О том, как я сидел на кухне и смотрел в окно на мокрый февральский снег. О мальчишках, которые воевали там, пока я чинил забор здесь.

Здесь у меня целое колено и молодое тело, и впереди четыре года войны, которую я знаю лучше, чем кто-либо в этом лесу.

Хватит сидеть на кухне.

— Подъём, — сказал я. — Выдвигаемся.

И мы пошли дальше — на север, в глубину леса, подальше от шоссе, где шли немецкие танки, и поближе к тому, что я уже начинал, осторожно и без лишних слов, называть про себя нашей войной.

Глава 3

Лес кончился неожиданно.

Мы шли уже четыре часа, и я успел привыкнуть к ритму: мох под ногами, еловые ветки на уровне лица, солнце просвечивает справа сквозь кроны — значит, держим север. Потом деревья расступились, и впереди оказалась грунтовая дорога. Нешироная, две колеи, между ними трава по колено. За дорогой — поле, за полем — снова лес.

Я поднял руку. Колонна встала.

Сам вышел к краю деревьев и осмотрелся. Дорога пустая. Слева — метров через триста деревня: десятка три хат, огороды, над одной крышей дым. Справа дорога уходила на запад и терялась за поворотом. Тихо — птицы, ветер в траве, где-то мычала корова с деревенской методичностью человека, которому нет дела до истории.

Я прислушался.

Двигатели. Далеко, на западе, но отчётливо — не один, несколько, и характерный металлический лязг, который я узнал бы из тысячи других звуков: гусеницы. Бронетехника на марше.

Капустин встал рядом.

— Слышишь? — спросил я.

— Слышу. — Он помолчал. — Наши отходят?

— Если бы отходили — был бы шум другой. Паника, стрельба, крики. Это организованный марш. Колонна идёт спокойно.

— Немцы, — сказал Капустин. Не вопрос — вывод.

— Немцы.

Он смотрел на запад. Лязг нарастал — медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Я прикинул скорость звука, расстояние, среднюю скорость колонны на грунтовке.

— Минут десять. Может, чуть больше.

— Переходим дорогу?

— Переходим. Быстро, по одному, перебежкой. С той стороны ложимся в траву и ждём, пока они пройдут.

Капустин обернулся к роте, которая стояла у деревьев — тридцать четыре человека, вытянутые в цепочку, смотрели на нас с тем выражением, которое я хорошо знал: ждут, что скажут, и немного боятся услышать.

— Слушать мою команду, — сказал он негромко. — Переходим дорогу. Бегом, дистанция пять метров, не останавливаться. На той стороне — в траву, не вставать. Кто упадёт — сам встаёт, помогать некогда. Ясно?

Ясно было написано на лицах — разное. У кого-то — сосредоточенность. У кого-то — та самая управляемая паника, которая хуже настоящего страха, потому что непредсказуема. Петров Коля стоял прямо и смотрел на