Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я улыбнулся и вышел. Дпролетка отвезла меня на вокзал и скоро я ехал в шикарном личном вагоне Витте.

Собрание акционеров прошло бурно, но результат предсказуемый. Дорога пойдет так, как надо Рукавишникову. И мне…

Вот так я и оказался на Алтае. В Барнауле первым делом решил навестить Зверева, но с пустыми руками в гости не пойдешь. Тем более, Максимка вырос. Надо игрушку какую купить. Да и сладостей взять, хотя бы той же Фене, помню, она очень уважает леденцы. И цветы Марии Федоровне.

Но едва зашел на рынок, как эта нищенка. Еще подивился, такая толстая баба, и на хлеб просит? Но когда она крикнула:

— Федор! Христа ради, подай на пропитание, не дай с голоду помереть, — я посмотрел на нее и вдруг воспоминания накатили волной.

Зима, снег, умирающая Луиза рядом со мной. Я — хлипкий мальчишка с щенком в руках. И эта мразь, срывающая драгоценности с умирающей. Вспомнил, как мне захотелось ударить сволочную бабу, желательно, ногами, и то бессилие, когда не мог не то что вступиться за спутницу, но и пошевелиться, тоже вспомнил. Только и хватало сил, что прижать к себе шубейку, в которую был завернут щенок.

А Марфа, осмелев, подскочила ближе и вцепилась короткими пальцами мне в локоть. Я скинул ее руку и брезгливо отодвинулся.

— Где Никифор? Настя? Клим? — спросил ее. — Почему побираешься?

— Ой, померли все, померли, ой померли, — запричитала Марфа. — Ой, вы ж меня барин не забудьте, я ж вас спасла тогда от гибели неминучей. И кормила, и поила, от себя последнее отрывая, изо рта у себя последний кусок вырывала.

Я выматерился про себя. Вот если нет у человека совести, своей не отсыплешь!

— Городового крикнуть, или сама замолчишь? — произнес тихо, но таким тоном, что сквалыжная баба споткнулась на полуслове. — Хорошо. Теперь спокойно, по порядку, обстоятельно все рассказываешь.

— Да что там рассказывать? — Марфа вздохнула, махнула рукой и развернулась уйти.

— Городовой! — крикнул я.

Мог бы и сам остановить, но прикасаться к этой женщине было противно, и вовсе не из-за грязной одежды.

— Тихо, барин, тихо, да что ж вы сразу? — маленькие, утопленные в щеках глазки испуганно забегали. — Да что там говорить? Тиф кто-то в деревню принес. Одни заболели, потом другие, потом старший сын Никифора всей семьей слег. А Настька туда помогать побежала, да там и осталась. Я в избу-то захожу — Никифор в бреду мечется, Акимка тот при последнем вздохе. Ну я и собрала все, что ценного было, а тут телега запряженная стоит, собирались за врачом в Сорокино ехать. Ну я туда все скидала и поехала, куды глаза глядят. Что пропадать-то, жить-то хочется.

— А как ты до такого дна докатилась? — спросил Марфу.

— Да как-как? Сначала как королева жила, а потом ко мне посватался один тут, ну я женщина вдовая, дала согласие, — она помолчала, пошамкала губами. — А утром проснулась — ни жениха, ни вещей, ни денег. Так не дадите пропасть, господин хороший?

Я бросил ей полтинник.

— Так ты точно знаешь, что и Настасья, и Никифор с Климом умерли? — все-таки уточнил.

— Точно, точно, тиф же, — ответила Марфа, сунув монету за щеку.

Я был уверен, что по поводу смерти людей, проявивших ко мне доброту и сочувствие, фактически не давших мне сгинуть, Марфа врет. В остальном все так: в том, что эта жадная баба обокрала семью Никифора, я даже не сомневаюсь. Но Настя…

Я повернулся к Марфе, хотел задать еще пару вопросов, но она, увидев кого-то за моей спиной, вдруг отшатнулась, едва не упав, попятилась. Потом быстро-быстро перекрестилась и, расталкивая локтями людей, с визгом кинулась прочь. Народ вокруг шарахнулся в стороны, где-то заплакал ребенок.

— Бейте ее! — заголосила какая-то баба указывая пальцем на выход с базара…

Полетели камни — куда-то в сторону, за мою спину…

Глава 2

Я обернулся и обомлел. Обычно уродство заставляет людей стыдливо отводить глаза в сторону. Кто-то испытывает сочувствие к несчастному, с которым так несправедливо обошлась судьба, а кто-то наоборот, радуется, что с ним такого не произошло. Или, как в случае с цирковыми уродами, люди удивляются и гогочут. Здесь же было что-то другое.

Существо, появившееся у входа на базар было отвратительным, мерзким. На него невозможно было смотреть, но и глаз отвести тоже невозможно. Сгорбленная фигура, одно плечо выше другого, переломанная рука торчит куда-то в сторону, ноги одна короче другой. Но самое страшное — лицо. Покрытое шрамами, на лбу вмятина, кость ушла внутрь, и я удивился — как вообще можно было выжить после такой черепно-мозговой травмы? Нос срезан от переносицы, вместо ноздрей дыры. И поверх всего этого страшная, гноящаяся короста, с которой свисали струпья и ошметки кожи. Седые всклоченные волосы сбились в колтун, и сразу невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. Но присмотревшись, понял — женщина, под тряпьем угадывалась грудь.

А толпа неистовствовала. Визжали бабы, матерились мужики. Кто-то рядом со мной молился — громко, зло.

Стоявший рядом со мной мужик в армяке и серой косоворотке заорал, показывая пальцем на нищенку:

— Коровья смерть идет!

— Гони отсюда, заразу разносит! — тут же поддержал его прилизанный приказчик, только что выскочивший из лавки.

— Городового, городового зовите! — поддержала их какая-то кухарка, видимо, пришедшая закупить продуктов к хозяйскому столу.

— Да прибейте ее кто-нибудь ужо! — это уже пронзительный, женский визг позади меня.

— Вон в Хмелевке сначала мор из-за нее, а потом и огня пустила! Зашла туда — и половина деревни вымерла, а другая погорела! — а это вот крикнула из толпы Марфа, я узнал ее голос.

И что ж она так старается возложить вину за беду в своей деревне на чужие плечи?

— Да ты-то почем знаешь? — возразил ей кто-то, не вовлеченный в общую истерию. — Может, вы с этой заодно тут работаете? Православных христиан обчищаете? Ай, держите ее, она мне руку до крови прокусила! — раздался возмущенный крик за моей спиной, но он потонул в общем гуле.

Кричали все, однако близко к несчастной никто не подходил, бросали издалека палки, камни, какой-то мусор — кому что под руку попадет.

— Люди! — крикнул я.