Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев

впрочем, имелась и немалая польза. Меншиков был не самым исполнительным и преданным слугой — зато оказался неоценимым источником информации из столицы. Такой, которой порой не располагал даже Белозерский. И в которой я нуждался. Отчаянно — куда больше, чем раньше.

— Как здоровье вашего почтенного батюшки? — поинтересовался я, когда мы отошли подальше и остановились у коновязи рядом с трактиром. — Он не присылал вестей?

— Вашими молитвами. — Меншиков прислонил штуцер к деревянному столбу и щелкнул верхними застежки нагрудника — Ждет не дождется возможности познакомиться с вами лично. А что касается новостей из столицы — государь пока не касался вопросов Пограничья. Никаких заявлений. Даже в прессе тихо — хотя когда такое было? Похоже, у Тайной канцелярии хватает дел.

— Суды?

— В том числе. — Меншиков помедлил, подбирая слова. — И поиски. Младших братьев покойного Федора Борисовича арестовали, но их отец сбежал. Впрочем, уже неважно. Род Годуновых исчезнет — это лишь вопрос времени.

С этим я бы, пожалуй, поспорил. Даже беглый враг опасен — особенно такой опытный и коварный, как Годунов-старший. Опала и исчезновение главы подкосили положение прежде могущественной княжеской семьи — но списывать ее со счетов рано. Уж кто-кто, а я не понаслышке знал, что род существует, пока жив хотя бы один его представитель.

Даже если это бастард.

Пожар в купеческой избе уже догорал — бревна потрескивали и оседали внутрь, выбрасывая столбики искр, и от жара у ближайшего забора скрутились и почернели доски. Солдаты не торопясь таскали ведра из колодца и поливали соседние крыши — скорее для порядка, чем по необходимости. Дома стояли далеко друг от друга, и огонь не перекинулся.

— Какие будут распоряжения, ваше сиятельство?

— Никаких. — Я поправил лацканы пальто и развернулся. — Просто наведите здесь порядок. И дожидайтесь Сокола — поступаете в его распоряжение.

Меншиков на мгновение поджал губы. Едва заметно — но я увидел. Его светлость наверняка полагал, что заслужил нечто большее, чем подчиняться бывшему фельдфебелю с сомнительным прошлым. Однако спорить, конечно же, не стал.

— А вы уезжаете? — спросил он ровным голосом. — Не останетесь отпраздновать? Все-таки конец всей кутерьмы. Победа, если угодно — пусть и не такая яркая, как та, что вы одержали в Елизаветино.

Победа.

Я посмотрел на сизый дым, расползавшийся над крышами Извары. На солдат, которые понемногу стаскивали трофейное оружие в кучу на перекрестке. На рыжую дворнягу — она наконец угомонилась и лежала на боку посреди дороги, вывалив язык. На мартовское небо — серое, низкое, набухшее дождем, который вот-вот пойдет.

— Весьма заманчивое предложение, ваша светлость. — улыбнулся я. — Но, пожалуй, все-таки откажусь — меня ждут дома. А уж с праздником вы, полагаю, прекрасно справитесь и сами.

Глава 2

Я никуда не спешил — в кои-то веки. И в кои-то веки мог позволить себе отправиться в путь в одиночку, без кортежа из пары машин, полных вооруженных до зубов гридней. Не то чтобы моя персона так уж нуждалась в телохранителях, однако я не собирался повторять ошибку отца. И после тайной встречи с Белозерским больше не ездил без сопровождения.

До этого дня. Зубовы мертвы, Годуновы разбиты, их люди — кто в плену, кто разбежался по лесам. Спешить больше некуда и незачем, а значит, можно отправить Аскольда навестить родовое имение, и сесть за руль самому. Прокатиться, дать волю мотору — там, где позволяла дорога. А там, где шоссе после съезда превратилось в размякшую от весенних дождей грунтовку — расслабиться, выдохнуть и катиться уже не торопясь.

Внедорожник, покрытый пылью и грязью по самую крышу, с двумя дырками от пуль на водительской двери и треснувшим задним стеклом, поднялся по холму к Гром-камню. Никто в Отрадном не обратил на него внимания — сейчас такой машиной на Пограничье не удивишь. Половина дружины ездила на трофейных, и каждая вторая была с боевыми отметинами — обычное зрелище.

Только мальчишки, пускавшие кораблики из щепок в ручеек вдоль дороги, проводили меня взглядом — а остальные и вовсе не заметили. Село жило своей жизнью: над крышами из труб поднимался дымок, мужики впятером ковыряли трактор на улице за углом, деловито смоля папиросами, а женщины развешивали ковры на заборах, чтобы как следует вытряхнуть после зимы. И никто не шарахался от звука мотора и не провожал пробитый пулями внедорожник тревожным взглядом, как раньше.

Отрадное привыкло к миру так быстро, будто войны и не было вовсе.

И сюда наконец добрался март — настоящий, живой, а не просто слякоть вдоль дорог с остатками снега. Тайга словно решила отомстить за холодную зиму с упырями, и даже на этой стороне Невы деревья покрывались свежей листвой так яростно, что казалось — лес вспыхнул изнутри зеленым пламенем.

Я спешил домой — но весна оказалась быстрее.

Караульный на въезде в усадьбу — плечистый гридень в кресбулатовой броне поверх камуфляжной куртки — вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал штуцером. Чуть дальше несколько человек дворовых копошились у гаража, но они даже не подняли головы — видимо, приняли меня за посыльного. И только мальчишка лет пятнадцати, тащивший куда-то ведро с водой, не поленился рассмотреть за стеклом внедорожника не кого-нибудь, с самого хозяина Гром-камня. Вытаращил глаза, выронил ведро прямо себе на сапоги и помчался к господскому дому со всех ног.

Докладывать — бабушке или Полине.

Я улыбнулся, но сам направился в сторону гридницы. Что-то подсказывало: сейчас там происходит нечто куда более занятное, чем будничная возня и подготовка к обеду.

И, как и всегда, чутье не подвело: я услышал голоса даже раньше, чем заглушил мотор. Из оружейни, как и всегда, тянуло смазкой, железом и чем-то горелым — то ли канифолью, то ли расплавленным оловом. А может, и свежим сварным швом. Дверь была распахнута настежь, и внутри кто-то отчаянно спорил.

Привычная картина.

Катя стояла на коленях прямо на полу, по локоть в чем-то блестящем и маслянистом, с гаечным ключом в одной руке и тряпкой в другой. Ее волосы, кое-как убранные под косынку, выбились и прилипли ко лбу, а на щеке красовался мазок сажи. Комбинезон покрывали пятна в три слоя — в общем, ее сиятельство вредина буквально воплощала собой суровую практику.

А теория стояла напротив, вцепившись в толстую тетрадь, и тыкала в сторону Кати карандашом с таким остервенением, будто всерьез собиралась перейти от слов к рукоприкладству.

— Вздор! — Воскресенский тряхнул головой так, что едва не потерял очки. — Абсолютный, немыслимый вздор! Контур не может проходить через несущую конструкцию, потому что…

— Может, —