Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Тема была закрыта. Дядя Олег, стоявший у окна, лишь хмыкнул, не оборачиваясь.

Я посмотрел на деда.

— А Иезуиты? — спросил я. — Чернецы эти. Удалось из них что новое вытрясти? Что-нибудь, кроме тех имен, что Мнишек сдал?

На лице деда, до этого усталом и хмуром, впервые за вечер появилась странная усмешка. Смесь удивления и какой-то мрачной иронии.

— Удалось, Андрюша, — медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. — Удалось. И ой много они наболтали…

Я подался вперед. Дядя Олег и Поздей с Прокопом, тоже напряглись.

— … Некоторые даже болтали, — дед понизил голос и инстинктивно покосился на закрытую дверь, — что царь наш… Дмитрий… не настоящий.

Глава 2

Глава 2

Дедовы слова повисли в густом воздухе кабинета. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.

Дядя Олег, мгновение назад готовый к любому делу, застыл, будто ему в спину ткнули ножом. Дядя Поздей мрачно насупился, его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Один Прокоп, недвижно стоявший у стены, казалось, и ухом не повел. Его лицо не выражало ничего.

Первым тишину нарушил дядя Поздей. Он шумно сглотнул, и звук этот в тишине прозвучал оглушительно.

— Не… неужто правда? — прохрипел он, глядя не на деда, а куда-то в стол.

Все взгляды — тяжелый Олега, неподвижный Прокопа, удивленный деда — тут же впились в него. Он осмелился произнести это вслух.

Я поднял руку, пресекая готовый разразиться спор.

— Может, и врут, — сказал я ровно, хотя сердце стучало о ребра, как таран. — У Дмитрия мы уже не спросим, — я обвел их тяжелым взглядом. — Но мать его признала. Перед всей землей православной.

Я усмехнулся, но усмешка вышла злой и холодной.

— А коли и правда? — Я подался вперед, понижая голос. — Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?

— Кхм, — выдал дед.

— Так что, где теперь правда, а где ложь — и не разберешь. И нам разбираться в этом — гибель.

Я посмотрел на деда Прохора.

— Кто еще слышал это?

— Только палач, — глухо ответил дед. — Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, — он хмыкнул…

— Хорошо, — кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.

— Значит, так. — Я начал чеканить каждое слово. — То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.

Я видел, как они кивают. Понимают.

— Наша правда — другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский — изменник и клятвопреступник. — Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова — «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.

Я ткнул пальцем в сторону.

— Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.

— Верно говоришь, — пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. — Смутьяны.

— Точно, — кивнул Поздей.

— Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… — Я посмотрел на деда. — Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. — Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.

Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.

— Это не всё, Андрюша, — глухо проговорил он, прерывая молчание.

У меня поднялась бровь вопросительно.

— Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.

«Вот оно как» — промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.

— И не одни ляхи, — продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. — Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, — он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, — пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой — в Разрядном.

Я стиснул зубы.

— А на закуску, — криво усмехнулся дед, — сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.

Этого дядя Олег стерпеть уже не мог. Он вскочил на ноги, его лицо залила багровая краска. Рука инстинктивно дернулась к поясу.

— Предатели! — взревел он. — Продались ляхам да басурманам! Всех схватить! Нынче же! На кол посадить, прилюдно! Чтобы другим неповадно было!

— Тихо, дядя.

Мой голос прозвучал спокойно, но от этой тишины Олег замер. Я остановил его жестом.

— Перевешаешь ты этих, — медленно проговорил я, — а завтра пришлют новых. Неизвестных. А эти, — я усмехнулся, и усмешка эта, должно быть, выглядела жутко, — эти нам известны.

Я видел, как гнев на лице дяди Олега сменяется недоумением.

— Лучше известный соглядатай, чем неизвестный, — пояснил я, вставая из-за стола и подходя к нему. — Убьем их сейчас — и ослепнем. А так… мы точно знаем, кому враг верит. — Я обвел их всех тяжелым взглядом. — Значит, мы можем скармливать им то, что нужно нам. Пусть докладывают, что князь Старицкий слаб, что казна пуста, а войско ропщет. Пусть верят.

Я вернулся к столу.

— Никого не трогать, — отрезал я. — Присматривать будем, тихо, незаметно.

Дав с десяток секунд осмыслить сказанное мной, я продолжил.

— Теперь главное, — я прошелся по кабинету, останавливаясь перед столом. — Того, что мы вытрясли из Головина и Шуйских, сильно делу не поможет. А Шуйские деньги из вотчины когда еще будут и будут ли вообще. Мне нужны мои деньги.

Я посмотрел прямо на Прокопа.

— Возьмешь два десятка из моего полка, — приказал я. — Едешь в Старицу, якобы проведать жену.

Прокоп коротко кивнул.

— На месте, — я загнул палец, — первое: узнаешь,