Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

Я положил недоеденный кусок пирога на пассажирское сиденье, на расстеленную фольгу.

— Почему бы и нет.

— Вам когда удобно?

— Пока ничего не планировал, давайте в понедельник-вторник созвонимся днем, там и определимся.

— Договорились.

Мы попрощались.

* * *

К боксу приехал в седьмом часу. Толян уже снимал спецовку, Серёга мыл руки в раковине, Дима сосредоточенно раскладывал съёмники по ящикам — у него, по ходу, развилась лёгкая педантичность, и он каждый инструмент возвращал ровно на своё место. Миша возил шваброй по бетону, оставляя за собой влажные полосы.

— Шеф, всё, мы по домам, — сказал Толян, накидывая куртку. — Завтра в восемь?

— В восемь.

— Серёг, ты не забудь матизу позвонить.

— Толя.

— Молчу, молчу.

Они вышли. Дима ещё минут пятнадцать копался, потом тоже попрощался, потащил за собой пакет с грязной ветошью на выброс. Миша домыл пол, я дал ему тысячу.

— Миш, нравится тут работать?

— Дядь Ген, по честному — очень.

— Тогда так — поговори сегодня с матерью, чтоб была в курсе и без претензий. Будем тебя официально трудоустраивать, чтоб и стаж шел и налоги уплачивались.

Глаза Мишки загорелись.

— Поговорю, дядь, Ген. Обязательно поговорю. Вот прям сейчас приду домой и сразу же. Она не будет против. Она знает где я после уроков пропадаю и по выходным.

— Ну вот и хорошо. Главное, чтоб на учебе это не отражалось.

Он кивнул и я отправил его домой. Остался последним.

Прошёл по боксу, проверил выключенные станки, погасил большой свет, оставил только дежурную лампу над воротами. Поставил сигнализацию, услышал короткий писк, вышел во двор и закрыл боковую дверь на ключ.

Постоял у машины. Небо над Серпуховом было серое. Где-то на трассе гудела фура, далеко, еле слышно.

«Если так каждый день, — подумал я, — я не против.»

В кармане куртки завибрировал телефон.

Я достал телефон из кармана куртки посмотрел на экран.

Незнакомый номер. Московский код, плюс семь четыреста девяносто пять. Без приветствия. Без текста. Только вложение — серый прямоугольник предпросмотра с маленькой картинкой внутри.

Я нажал на картинку большим пальцем. Изображение развернулось на весь экран.

Калитка. Бабушкина калитка в Дубках.

Снято днём, при нормальном свете. С другой стороны грунтовки, метров с пятнадцати. Я узнал ракурс мгновенно. Так стоят, если идти от автобусной остановки к дому бабушки Вали, потом сворачивать налево, и оттуда открывается фасад бабушкиного забора.

На переднем плане — рябиновый куст. Тот же куст, который я подвязывал позапрошлой осенью толстой бечёвкой к деревянному колышку, потому что его повело набок после октябрьских дождей. Я помнил каждую ветку, потому что час провозился с этой бечёвкой, пока бабушка кричала с крыльца, чтоб я не возился, она и сама бы. Сейчас рябина стояла голая, без листьев, но узнаваемая полностью.

За калиткой виднелся край зелёной крыши. Той, которую перекрыли позапрошлым летом. Угол сарая, кусок штакетника, кривоватая верхняя планка, которую тогда не поменяли.

На крыльце — рыжее пятно. Маркиз. Развалился на половике, как сытый барин, лапы кверху. Спит.

В дальнем углу кадра — силуэт. Бабушка в платке. Стояла спиной к фотографу, тянулась руками вверх, вешала что-то на верёвку. Простыню. Белую. Я разглядел край ткани, прищепку в её пальцах.

Под фотографией — короткая строка текста.

«Красивая деревня. Тихая. Уютная. Хотелось бы, чтобы такой и оставалась. И.»

Я стоял у машины с телефоном в руке. Холодный воздух заходил под куртку, я этого почти не чувствовал. Аналитик внутри меня молчал ровно две секунды. Потом включился сухо, без эмоций, как диктофон.

Иван не угрожает. Иван показывает.

Это другая категория. Угроза — это «отдай, а то». Угроза — слова, которые можно записать, переслать адвокату, отнести в полицию. А тут — фотография деревенской калитки и нейтральный текст про красивую деревню. Никакого «иначе». Никакого «если». Никаких красных кружков вокруг бабушкиного силуэта. Чистая информация. Я знаю, где она. Я был там.

От этого холодело сильнее, чем от прямой угрозы. Прямую угрозу можно отбить. На такую — отвечать нечем.

Я свёл два пальца на экране, увеличил картинку. Бабушка на месте, прищепка в руке, простыня наполовину поднята. Не смотрит в сторону дороги. Не знает, что её снимают.

Развёл пальцы, увеличил рябиновый куст. Тот самый колышек, моя бечёвка, узел в две петли.

Я медленно опустил руку с телефоном.

Цепочка восстанавливалась без усилий. Иван приезжал ко мне в Серпухов в чёрном Ленд Крузере. Иван знал про флешку. Я отправил три письма из «Катманду», чтобы выиграть время и сбить Каспаряну прицел. Каспарян, видимо, прицел сбить не дал и отыграл встречную партию. Через Ивана. Через человека Ивана. Через человека человека Ивана — мне без разницы, цепочка не важна. Важно одно. Кто-то подошёл вплотную к бабушкиному забору, поднял телефон на уровень глаз и нажал спуск.

Я почувствовал, как пальцы сжали корпус телефона до того, что заскрипел пластик чехла.

Гена внутри меня заорал. Гена не умел красиво формулировать, Гена умел только реагировать телом. У него закололо в висках, заломило затылок, скрутило в животе. Ехать. Сейчас. Прямо сейчас, ночью, не дожидаясь утра. Заводить авто, лететь по М2 на юг, в Тулу, через Воротынск, до Дубков. Будить бабушку, заворачивать в одеяло, везти оттуда к чёрту, куда угодно — к Лере, в Москву, в Анапу, в любую точку, где нет рябинового куста и зелёной крыши.

Макс внутри меня держал Гену за горло.

Думать. Сначала думать, потом ехать. Если рвануть сейчас, на эмоциях, без плана, — я приведу хвост прямо к бабушке. Меня для того и пугают, чтобы я дёрнулся. Им нужна реакция. Чем громче реакция, тем понятнее картина. Сейчас они снимают рябиновый куст, потому что точно не знают, кто я. Знают только, что Геннадий Петров странный, не по карману, не по легенде. Если я ночью полечу в Дубки на белой Киа, они получат подтверждение. И тогда снимок калитки превратится из визитки в исполнительный лист.

Я заставил себя сделать вдох. Длинный, медленный, через нос. Воздух пах резиной и подсыхающим асфальтом. Где-то далеко на трассе гудели фуры.

Аналитик уже раскладывал доску. Что у меня есть в радиусе ближайших часов. Я. Машина. Сергей Панкратов с его ЦОДД. Виталик с Крузаком — соседский ВДВшник, который умеет махать руками, но не умеет молчать. Ройтман с Тверской — слишком далеко, слишком юридический, не для такого. Лера — нельзя втягивать ни при каких обстоятельствах. Романов — отец, неделя знакомства, тоже мимо. Из тяжёлых вариантов —