Я - Товарищ Сталин 16 - Андрей Цуцаев

Ланге поднял брови. Точность была поразительной — оба раза пуля попала в жизненно важные зоны с первого выстрела, без промедления.

Третий и четвёртый кабаны вышли почти одновременно — из разных сторон овражка. Один пошёл прямо на Геринга, второй свернул влево, к Ланге. Геринг переключился на гладкие стволы, зарядил картечь. Выстрел — дробь разошлась веером. Кабан, идущий на него, получил заряд в грудь, упал метрах в десяти. Второй, что шёл к Ланге, тоже получил свою порцию — Геринг успел повернуться и добить его вторым выстрелом из гладкого ствола.

Ланге успел выстрелить только раз — его кабан получил пулю в шею и рухнул сразу.

Егерь подбежал, проверил туши. Все кабаны были мертвы.

Геринг опустил ружьё, вытер пот со лба рукавом.

— Ну как, Ланге? Видел?

— Видел. Никогда не думал, что можно так быстро и точно работать с комбинацией. Особенно картечью на движущейся цели.

Геринг улыбнулся.

— Привычка. Я их сам откармливаю и провожу с ними много времени. Знаю, как они двигаются. А дриллинг — это моя любовь. Два гладких для ближней дистанции, нарезной для дальнего. Всё в одном. Хочешь — попробуй мой. После обеда дам пострелять.

Они пошли осматривать добычу. Егеря уже тащили кабанов к телеге. Геринг присел над самым крупным секачом, провёл рукой по щетине.

— Этот — килограмм сто сорок. Клыки хорошие. Повешу голову в зале. А ты своего заберёшь?

— Если позволите. Хочу отдать мясо в Берлин — знакомым.

— Конечно. Всё твоё. Егеря разделают и упакуют.

Они вернулись в дом к полудню. Каринхалл встретил их запахом жареного мяса и свежего хлеба. В большом зале с камином уже был накрыт стол — длинный дубовый, на двенадцать персон, но сейчас за ним сидели только они вдвоём. На стенах висели трофеи: рога оленей, головы лосей, бизонов, несколько кабаньих голов с оскаленными клыками.

Слуги принесли первое — густой суп из дичи с грибами и сметаной. Геринг налил обоим красного вина в высокие бокалы.

— За удачную охоту, Ланге.

Они чокнулись.

— За охоту.

Геринг отрезал кусок хлеба, намазал маслом.

— Ты сегодня стрелял хорошо. Один выстрел — чисто в шею. Но видел, как я работал? Это не случайность. Я тренируюсь каждый месяц. Егеря выпускают кабанов, я стою и отрабатываю. Иногда по десять голов за утро. Главное — не торопиться. Прицел — и дыхание. Выдох — и спуск.

Ланге кивнул, отхлебнул вина.

— Я заметил. Вы даже не поднимали локти высоко. Всё тело поворачивалось, как на шарнире.

— Именно. Тело работает, а не только руки. В воздухе стрелять сложнее, но здесь — на земле — можно позволить себе точность. А помнишь, как я картечью добил того, что на тебя шёл? Двадцать метров. Веер — и всё.

— Помню. Если бы не вы, он мог бы дойти до меня.

Геринг рассмеялся.

— Не дошёл бы. У меня всегда второй ствол наготове. Но приятно слышать, что ты заметил.

Принесли жаркое — кабанятину, запечённую с яблоками, луком и тимьяном. Мясо было розовым внутри, сочным. Геринг отрезал толстый ломоть, положил себе и Ланге.

— Попробуй. Это из молодого самца. Мясо нежное, без запаха. Я всегда говорю егерям — не перекармливать старых секачей. От них потом тянет мускусом.

Ланге откусил. Мясо действительно таяло во рту, с лёгкой кислинкой от яблок.

— Отлично. Лучше, чем в любом ресторане Берлина.

Геринг налил ещё вина, потом перешёл на шнапс — домашний, из лесных ягод.

— После мяса шнапс идёт лучше всего. Очищает вкус.

Они пили маленькими глотками. Разговор тёк неспешно.

— Ты когда-нибудь охотился на зубра? — спросил Геринг.

— Нет. Только читал про это.

— Это зверь. Полторы тонны живого веса. Я стрелял одного — пуля попала в сердце, а он ещё сто метров шёл. Потом упал как подкошенный. Хочу сделать заповедник. Самый большой в Европе. Будут бизоны, олени, лоси. И никаких браконьеров.

Ланге кивнул.

— Хорошая идея. Природа должна оставаться.

Геринг откинулся на спинку стула, закурил сигару.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: вся эта политика, совещания, мундиры — это временно. А лес — навсегда. Здесь я чувствую себя дома. Здесь нет лжи, нет интриг. Только ты, ружьё и зверь.

— Понимаю. В лесу всё просто.

Они продолжали есть — теперь уже десерт: торт с лесными ягодами и сливками. Геринг рассказывал про свои старые охоты — в Померании на лосей, в Альпах на горных козлов. Ланге слушал, иногда вставлял пару слов про свои поездки в Шварцвальд.

После обеда они вышли на террасу. Солнце палило нещадно. Внизу, у озера, плавали утки. Геринг указал на дальнюю опушку.

— Там ещё кабаны. Завтра утром можем повторить. Только теперь ты возьмёшь мой дриллинг. Посмотрим, как справишься.

Ланге улыбнулся.

— С удовольствием. Только если не придётся потом объяснять, почему я промазал.

Геринг хлопнул его по спине.

— Не промажешь. Я научу.

Они стояли так ещё долго — курили сигары, смотрели на лес. А Ланге уже прокручивал в голове, чтобы все его планы реализовались успешно.

Глава 2

14 июня 1938 года.

Утреннее солнце уже полностью осветило широкие прямые проспекты Вашингтона, когда четырёхмоторный пассажирский самолёт китайской делегации, преодолевший огромный путь через Тихий океан с несколькими промежуточными посадками, плавно опустился на бетонную полосу аэродрома Боллинг-Филд, расположенного прямо у берега реки Потомак. Температура воздуха приближалась к двадцати восьми градусам по Цельсию, влажность ощущалась сразу, как только открыли дверь самолёта, но небо оставалось совершенно чистым — только несколько высоких перистых облаков медленно плыли на запад. Лёгкий ветер с юго-запада приносил запах речной воды, свежескошенной травы с прилегающих к аэродрому полей и слабый аромат авиационного бензина от стоявших неподалёку машин.

Главная артерия города — Пенсильвания-авеню — тянулась ровной широкой лентой от Капитолия к Белому дому. Шесть полос движения, по обеим сторонам которых росли высокие вязовые и клёновые аллеи, уже полностью покрытые густой летней листвой. Коннектикут-авеню и Массачусетс-авеню уходили в более спокойные, жилые и дипломатические кварталы, где особняки посольств чередовались с аккуратными кирпичными таунхаусами конца XIX — начала XX века.

Национальный молл — огромная зелёная полоса длиной почти три километра — соединял Капитолий с Мемориалом Линкольна. По обе стороны от него высились здания Смитсоновского института, недавно открытая Национальная галерея искусств, строгие фасады комплекса Федерального треугольника — семи административных зданий, построенных в последние годы для размещения расширяющегося государственного аппарата.

Улицы были заполнены движением. Автомобили —