Луч - Даниил Туровский

Я зашел в кабинет бухгалтера, взял трубку. Жена тихо и совсем без слез сказала, что пришли анализы сына – точно лейкоз. Я ответил, что мы обязательно справимся, вечером все обсудим, люблю.

Я кое-как поковырялся в проекте очередной теплоотводящей трубы, потом вышел с производства, сел в автобус, доехал до нашей девятиэтажки на Гвардейцев-Кантемировцев.

Юля сидела в детской, которую делили наши сыновья. Старший – Максимка – лежал в своей кровати в одних трусах, без одеяла. Он сильно вспотел, одновременно дрожал, выглядел еще более худым, чем утром, когда я видел его перед работой. Юля сидела рядом с ним на стуле, гладила по голове. Наш младшенький – Кирилл – сидел на своей кровати напротив, не сводя глаз с брата. Мне показалось, что он тоже похудел, а глаза стали больше.

– Никит. – Юля посмотрела на меня. Сейчас заплачет. Любимая. Добрая. Самая ценная. Я подошел, обнял, тоже погладил Максимку по голове.

Максимка начал странно, а потом совсем плохо себя чувствовать месяца через три, как мы переехали. Меня перевели в Краматорск на машиностроительный завод и выделили квартиру. Все казалось идиллией: наконец свое жилье, не коммуналка, мы вместе катались на велосипедах по микрорайону, обустраивали дом, изучали город, работа оказалась еще интереснее, чем я предполагал. А теперь – бесконечный кошмар. У меня не получалось ни жить, ни работать: я думал только о Максимке. Выглядел он совсем плохо. И диагноз такой, что пора готовиться.

Я взял Юлю за руку, мы вышли на кухню.

– Анализы такие. Что нам делать, Никит? Почему? Всего пятнадцать лет.

Я прижал ее посильнее.

– Сказали, что стадия такая, что уже всё. Две недели. Может, меньше. Ты видел? Он дрожит и горит. И ничего нельзя сделать. Никаких препаратов, чтобы хоть стало полегче, в этом городе нет. Господи. Господи.

– Если бы он, тварь, существовал, такого бы с Максимкой не случилось.

Мы вернулись в детскую. Максимка и Кирилл спали. В комнате появился странный запах затхлости и земли, но быстро исчез. Наверное, мне показалось. Я погладил сыновей. Доброй ночи, малыши, спите до полуночи, потом пойдем камушки ворочать.

* * *

Утром у Максимки появились силы выйти на завтрак. Вчетвером мы еле помещались на кухне, но как-то получалось. Утренние сырники с чаем казались отличной традицией, которую мы решили ввести, как только переехали. Сегодня поели молча.

Только Кирилл спросил, можно ли не идти в школу («голова болит»), но я знал, что у него сегодня намечалась контрольная по алгебре, а голова в таких случаях болела каждый раз.

– Но у меня правда болит, вот тут. – он показал на лоб.

– Я дам таблетку. – сказала Юля. – Пойдем собираться.

Кирилл закрыл лицо руками. Все уже доели, у Максимки в тарелке все еще лежали два сырника из трех. Я погладил его, тоже пошел собираться. Сказал Юле, что постараюсь вернуться с работы пораньше.

Кнопку лифта опять кто-то расплавил зажигалкой, лампочка на потолке почти не светила. Я сбежал четыре лестничных пролета. Я ничего не мог сделать. Он умрет. Мы попытаемся жить дальше. В этой же квартире, в этом же городе. Я буду снова доезжать до завода на этом автобусе следующие двадцать с чем-то лет, до пенсии, отрабатывать в проектном цехе, возвращаться на этом же автобусе, идти по вытоптанной тропинке вдоль пятиэтажки, поворачивать за гаражи, еще три минуты вдоль школы, через калитку, через двор с березами, в подъезд, видеть сгоревшую кнопку лифта, потом нашу дверь, нашу квартиру, где почти все, кроме сына.

В цехе пока было немноголюдно. Правда, сотрудников вообще сейчас трудилось процентов тридцать от лучших времен – мир вокруг трясло, страну тоже. Я отработал пару часов, взялся за новые чертежи, когда меня снова попросили к телефону. Бухгалтер пошутила, что пора его провести прямо до моего рабочего места, раз мне звонят чаще, чем ей. Максимке стало хуже? Или… Я взял трубку. Юля сказала, что Кирилл потерял сознание на уроке и сейчас его привезли в больницу. Она едет к нему.

* * *

В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.

Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.

Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.

* * *

Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.

– Это проклятие или что? – сказал он.

– Что?

– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980‐х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на