Касабланка - Майкл Муркок

по широким улицам, обсаженным высокими пальмами, в обрамлении красно-коричневых стен и кованых решёток, за которыми угадывались виллы, украшенные яркой плиткой и пастельной побелкой, с яркими вьющимися цветами и виноградными лозами, пышными кустарниками и деревьями — Новый город, который мы привыкли называть Французским городом, лежащий за стенами медины. «Мамуния» была почти такой же знаменитой достопримечательностью, как и высокий элегантный силуэт мечети Аль-Кутубия, Мечети Книготорговцев, где в окрестных лавках снова можно было приобрести изысканно напечатанные издания комментариев Ибн Рушда к Аристотелю, математические трактаты аль-Хорезми, а также бесчисленные издания Корана. Однако, в отличие от мечети, «Мамуния», расположенная сразу за высокими зубчатыми стенами медины у ворот Джедид, изменилась в угоду меняющимся временам. Мой чемодан забрал из такси человек, одетый словно для гастрольной постановки «Песни пустыни», и унёс его в вестибюль, оформленный наполовину в стиле репродукцией ар-деко, наполовину — под интерьер лос-анджелесского ресторана Dar Maghreb.

Я был немного шокирован и в то же время чувствовал, что это меня забавляет. Это место представляло собой пошлую фантазию на тему «Тысячи и одной ночи», натуральное продолжение Голливуда. Я подумал, что по мере того, как Марокко богатеет, оно во всём уподобляется Калифорнии. Возможно, в этом и заключается логика богатства? Возможно, наши представления о ценности, культуре и человеческом достоинстве старомодны? Уж конечно в современном Марракеше никто не страдал так, как это было в те времена, когда у власти стояли каиды.

Я уснул на кровати, чей полог из красного шёлка, массивные пурпурные подушки и жёлтые простыни посрамили бы своей помпезностью турецкого пашу, а утром на подносе из розового дерева, серебра и перламутра мне подали кофе и круассаны, ни в чём не уступавшие тем, что я пробовал в Париже. Я принял душ в чёрно-серебряной кабине размером едва ли не с квартиру, в которой родился, затем побрился, оделся и спустился к бассейну, чтобы явиться на встречу — с виду случайную — в тени пальм, обрамляющих гостиничный сад.

Я вспомнил, как мы с Надей останавливались в маленьком отеле на окраине медины и видели рассвет, встающий в бледной дымке розового и голубого: пальмы и эвкалипты, тёмно-зелёные на фоне красных стен города. Из какой-то закрытой лавки доносилась гулкая музыка лютни и барабана Руиша Мохамеда, в то время как в другом месте Аззахия пела о метафизической любви, вызывая в воображении образы птиц, животных и цветов, столь же яркие, как любая картина. Это была идеальная жизнь Марракеша или, по крайней мере, идеальный миг, пауза перед началом дня. Запах сладкого мятного чая сливался с ароматом пекущегося хлеба и древесного дыма. Она говорила мне, как сильно любит меня и что будет любить всегда, и я снова обладал ею, пока звуки города нарастали вокруг нас, подобно симфонии.

Возле бассейна уже собралось несколько американцев и немцев, отличавшихся друг от друга разве что оттенком средств для загара. Мой человек стоял и курил под апельсиновым деревом, по-видимому, заворожённый ярко-розовыми цветами бугенвиллеи. Он был высок и красив, напомнив мне египетского киноактёра, которого я часто видел на рекламных щитах в Касабланке. Лет тридцати пяти, с тёмными ироничными глазами, тщательно уложенными чёрными кудрявыми волосами и усами, он был одет в серый шёлковый костюм, купленный явно не по эту сторону Итальянской Ривьеры. Его имя и даже псевдоним были мне неизвестны, но у нас имелся довольно ребяческий словесный код для взаимной идентификации.

— Прекрасное утро, — сказал я.

— Как первое утро в раю. — Он улыбнулся. — Вы давно в Марракеше? — Он промурлыкал свои слова на каирский манер.

— Всего несколько часов. Я живу в Касабланке. У меня там бизнес. — ответил я по-французски.

Мы отошли от бассейна. Из-за стены отеля доносились звуки обычной городской торговли, голос муэдзина, радио, играющее хиты в стиле раи{1}.

Я зевнул.

— Я всё ещё немного сонный. Прилетел поздно ночью. Из моей комнаты открывается великолепный вид на горы.

— К сожалению, у меня вид только на вестибюль. Вы ведёте бизнес в Марокко? Это интересно.

— Я занимаюсь антиквариатом.

— Какое совпадение, — промурлыкал он, обращаясь скорее к дереву, чем ко мне. — А я торгую хлопком. Сейчас нахожусь в Эсне, но сам из Александрии. Вы ведь бывали в Египте, полагаю?

— Довольно часто. Но сейчас я там почти ничего не покупаю.

— Экспортные ограничения на вещи такого рода сейчас крайне жёсткие. А если ограничений нет, то сразу становится ясно что вы покупаете подделку!

Мы поговорили ещё немного, затем пожали друг другу руки и условились встретиться перед обедом. Около полудня на извозчичьей пролётке мы отправились осматривать городские стены из розового песчаника, которые, помимо прочего, защищали медину от свирепых зимних песчаных бурь.

Мой спутник непрерывно курил. В конце концов я принял предложенную им сигарету «Мальборо» и с чувством огромного облегчения закурил. Мне казалось, что я отдаю свою свободу в руки старого, знакомого и не слишком сурового хозяина. Я всегда понимал главное значение слова «Ислам» — «покорность». Египтянин назвался Тауфиком аль-Булехом. Мы разговаривали на английском, из которого наш кучер знал всего несколько слов.

— Вы ведь захотите побеседовать с парнем? — Он бросил монетку в один дирхем стайке кричащих детей, бежавших за нашей повозкой. Одни бросились на землю за деньгами, другие продолжали бежать вровень с нами. Я восхитился их выносливости.

— Месье! — кричали они. — Ун дирхам! Ун дирхам!

Мне вспомнился рассказ одного английского друга о том, как во время Второй мировой войны он бегал за американскими джипами, выпрашивая жевательную резинку. Через дорогу рабочие восстанавливали стены, используя материалы и методы, не менявшиеся тысячу лет. Красная глина сливалась со старыми руинами домов и конюшен.

— В Магрибе куда чище, чем в Египте.

— Я мало что об этом знаю. — Мне показалось разумным не признаваться в своём полном неведении. — Он здесь, в Марракеше?

— Нет, нет. — Он повернул голову: наш кучер резко натянул поводья, чтобы вступить в яростный спор с человеком, чьего осла почти не было видно под огромной охапкой свежесобранной мяты. Схватившись за свою коричнево-белую полосатую джеллабу жестом столь же непристойным, сколь и непонятным, бербер ещё больше разозлил нашего извозчика и втянул в перепалку владельца другого осла. В это время пассажиры, садившиеся в стоявший неподалёку автобус (куда один мужчина как раз заталкивал двух только что купленных овец), с интересом повернулись, чтобы понаблюдать за спором вокруг первого осла, который наотрез