Друг в ненастье - Дин Кунц

в поисках повара, с которым у него были счёты. Повар работал в модном ресторанчике через две двери к югу от офиса агентства. Боевик так взбесился из-за своей ошибки, что решил для самоуспокоения избить рукояткой пистолета и пристрелить кого-нибудь из «Сёрфсайд» — кого угодно, ему было всё равно, — лишь бы убедиться, что он не теряет хватку. Он выбрал Тину Финестру, второго номера фирмы, весившую сто десять фунтов. Это была его вторая ошибка. У Тины за плечами было двенадцать лет занятий боевыми искусствами. И характер. Она твёрдо решила, что никакой бандюган из Сальвадора не сорвёт ей серию показов, назначенных для клиента, который мог позволить себе дом в районе тридцати миллионов долларов. Тина сломала Сантьяго нос, вырвала у него пистолет, заодно вывихнув ему два пальца, и впечатала его головой в стену. Он рухнул на пол, оглушённый, распластавшись на спине, а Тина навалилась сверху и стала снова и снова молотить его по паху рукояткой пистолета, пока он не отключился. Тина успела к первому показу вовремя, а когда полиция привела в чувство бесчувственного Сантьяго, он рыдал, как ребёнок, которого он теперь, скорее всего, уже никогда не сможет зачать.

В это октябрьское утро, когда Бенни Кэтспо вошёл со стороны переулка и запер дверь за собой, первым, кого он увидел, была Тина Финестра. Её светлая грива выглядела так, будто личный парикмахер, живущий у неё дома, перед выходом микроменеджил каждый волосок. Наколотая ботоксом, с подкачанными губами, гладкая после лазера, без единого изъяна, она в тридцать два могла сойти за двадцатилетнюю — даже если ты не щуришься. Она была одета так, словно вот-вот начнётся съёмка легкомысленного кабельного шоу под названием «Риэлторы для звёзд», но при этом излучала деловую хватку и уверенность делового гения, который вдобавок ещё и ниндзя-ассасин. Иногда Бенни находил её желанной, но она пугала его настолько, что он ни разу всерьёз не подумал пригласить её на свидание. Ему казалось, что любовники у неё живут примерно столько же, сколько самец богомола рядом с самкой.

Она наградила его такой тёплой улыбкой, что он сразу понял: он вляпался во что-то неприятное, когда она сказала:

— Хэнди хочет видеть тебя у себя в кабинете.

Это был второй вторник месяца — день, который всегда начинался со сбора агентов в конференц-зале на втором этаже для того, что Хэнди называл «обзором грязи». Под словом «грязь» он имел в виду недвижимость — объекты на рынке или вот-вот готовые выйти на рынок. Он знал наизусть каждое объявление, выставленное другими фирмами, чей срок истекал без сделки, и обсуждал, как лучше уговорить продавцов перейти в «Сёрфсайд». Среди прочего — идеальную цену для каждого нового объекта и то, как именно нужно снижать цену для «слепых, безвкусных индеек» — домов, которые никого не интересовали, потому что не имели вида и были творениями архитекторов, куда лучше подходивших для проектирования тюрем и писсуаров.

Дверь в кабинет Хэнди стояла открытой, и хотя она ничуть не напоминала врата ада в их привычных изображениях, Бенни какое-то время молча топтался в коридоре, прежде чем осторожно постучать по косяку. Хэнди крикнул:

— Заходи, заходи!

Голос у него был такой приветливый, будто он всегда ждёт кого-то, кто его радует.

— А, это ты, Бенни, — сказал он, всё ещё бодро, но с едва уловимой просадкой — как сказал бы человек, которому нужно сообщить другу, что общего, дорогого им обоим знакомого только что застрелила жена… хотя и не насмерть.

Он подошёл, хлопнул Бенни по плечу, закрыл дверь и сказал:

— Садись, сынок, разгрузи ноги.

И, ведя его к одному из четырёх кресел, расставленных кругом, усадил.

В сорок восемь Хэнди был достаточно взрослым, чтобы годиться Бенни в отцы, но раньше он никогда не называл Бенни «сынком». В промежутке между семнадцатью и двадцатью Хэнсон Дюрок так удачно вложился в недвижимость, что сорвал куш. У него было крупное, мощное тело; но, кроме широченных плеч и увесистой шеи, в нём не было ничего, что говорило бы о прежней жизни — жизни атлета. Сейчас он был в основном тяжёлым и рыхлым. Когда-то он носился по полю как лайнбекер. В конце карьеры он выглядел так, будто проглотил лайнбекера.

Бенни, напротив, был ростом пять футов десять дюймов — с копной непослушных каштановых волос, глазами цвета слабого чая, носом, который напоминал ему Дастина Хоффмана в «Выпускнике», и загаром, выглядевшим бы куда сексуальнее, если бы из-за него его редкая россыпь веснушек не вспыхивала яркими крапинками расплавленной меди. Сравнивая себя с Хэнди Дюроком — на что он отваживался нечасто, — он утешался мыслью, что заметно умнее брокера. Бенни был уверен: главное — ум, и именно он гарантирует ему со временем подъём на вершины, хотя, если он задумывался о чём угодно в современной Америке — от бизнеса до политики, от искусства до науки, — ему приходилось признать: блеск, филигрань и фокусы почти всегда берут верх над содержанием. Однако он верил, что это торжество эффектности и фальши — состояние преходящее, всего лишь краткий сбой в благородной траектории этой великой страны, которая веками, по большей части, вознаграждала достоинства и упорный труд.

В кабинете Хэнди не было письменного стола. Помимо кресел и приставных столиков, при необходимости в круг можно было придвинуть два прямых стула. На одной стене висели классические доски для сёрфинга, подсвеченные музейным светом — словно это были полотна Дэвида Хокни. Центральным объектом комнаты была модель McLaren Speedtail — в половину натуральной величины, проработанная до мельчайших деталей и безупречно расписанная, — установленная на глянцевом белом постаменте размером с двуспальную кровать. Помимо прочих машин, Хэнди владел Mercedes-Benz SLS AMG, Porsche 911 Turbo S Cabriolet, Bentley Mulsanne, Shelby GT500CR 1967 года и Corvette Grand Sport. Его мечтой было иметь настоящий Speedtail — он стоил около двух с половиной миллионов долларов, — но пока он мог позволить себе лишь эту модель, которую заказал у художника. Он был помешан на машинах.

Бенни было бы неловко держать у себя в кабинете модель в половину натуральной величины того, чего он хотел больше всего на свете — будь то McLaren Speedtail или актриса Райли Кио. Такая демонстративность показалась бы ему позой и дешёвым хвастовством. Но Хэнди был выше подобных сомнений: масштабная модель McLaren Speedtail стояла на собственном постаменте, словно произведение искусства.

Когда они уселись в кресла — Хэнди сел сразу слева от Бенни, — брокер сказал:

— Сынок,