Кровь Десяти - Рия Райд

– Я спрошу лишь раз и обещаю: что бы ни происходило, мы больше никогда не вернемся к этому разговору. В тех поганых слухах, что разносят такие стервятники, как Багговут, есть хоть крупица правды?

Элиас Понтешен сказал это с горечью, но даже тогда в его глазах Анна не увидела и тени презрения или злости. В них был страх, боль и бесконечное чувство вины, будто Элиас корил себя за то, что его дочери приходится через это проходить. Анна всегда была с ним искренней и потому в тот вечер тоже сказала то, что думала.

– Kandeli fea lagri pan, lakki[15].

И поняла, что поступила правильно, когда на лице Элиаса отразилось невообразимое облегчение.

– Слава Десяти, – выдохнул он, – я так и думал, dash’[16], я так и думал…

Элиас был самым умным, самым чутким и понимающим отцом на свете, но оставались вещи, которые даже он был не способен принять. Как Анна могла винить его за то, что при всех его достоинствах он все еще оставался человеком?

Сейчас, когда он сидел перед ней исхудавший, измученный и постаревший, Анна убеждалась в этом снова. Ее отец, как seas Pontehen[17], мог сломить или же провернуть в свою пользу любые обстоятельства. Однако это не означало, что они не могли сделать с ним то же самое.

– Так ты присоединишься к нам? – уточнил Элиас, когда Анна подала ему его чашку, но так и не заняла место за столом.

– Telande, lakki[18]. Это ведь наша традиция, – она подошла к нему со спины и, обвив руками его плечи, прислонилась щекой к голове. – «Мои привычки выше воли. Я смел, отчаян и упрям», – пробормотала она. – Помнишь эту старую песенку? Ты пел мне ее в детстве.

– Я помню, – подхватила Ариана, сделав несколько крупных глотков и прижав пальцы к губам. Ее глаза вспыхнули восторженным задором. Розовые лучи играли бликами на ее лице и в темно-русых, с прорезями рыжины волосах. На мгновение она показалась Анне совсем юной, будто была моложе даже ее самой. – Kalidel heris pam le krey[19]. Ну ты и вспомнила, дорогая. Сколько тебе было? Три? Пять?

– Я и сам уже не помню, – признался Элиас.

– Ты пел ее почти каждый день, – обиженно заметила Анна.

– Ты не отпускала меня, пока не заснешь. В те годы было спето много песен, – пробормотал Элиас, и она услышала в его голосе грустную улыбку. Он сделал пару глотков и, отставив чашку, с нежностью взглянул сначала на дочь, а после – на жену. Его плечи расслабленно опустились, а в пальцах исчезла дрожь.

Анна поморщилась.

– Я помню их всех. У тебя никогда не было голоса, lakki[20].

– Какая бесстыдная, оскорбительная ложь!

– Это правда, дорогой, – расхохоталась Ариана. – Ты хрипел и выл, как старый рейхис, даже Райза пряталась от тебя в северном крыле. Никто, кроме Анны, не мог вынести это больше пяти минут. Это было ужасно.

– Но очень артистично, – весело подбодрила Анна. – Ты всегда так смачно растягивал гласные на концах…

– О да! – подхватила Ариана. – Я это помню. А еще для большего драматизма постоянно повторял последние несколько строк. Снова, и снова, и снова…

– Ему просто было лень начинать песню заново, – предположила Анна.

– Вот она, благодарность, – с досадой пробормотал Элиас, – Fargut heris lim[21]. Надо было ужинать вместе с Райлой.

– Напомни, как там было! – воодушевленно взмолилась Ариана, поддавшись вперед и посмотрев на дочь. – «Где сила вод журчащих сгинет…»

– Стихнет, – поправила Анна. – «Где сила вод журчащих стихнет», она так и называлась. Единственная песня lakki[22] не на арианском. Помню ее от первого до последнего слога.

– Все не так, – остановил их Элиас, в возмущении приподняв руку, – вы произносите не с тем акцентом! Он должен быть на первом слове. И вместо «журчащих» – «урчащих». Это песня о юноше, который настолько поверил в себя, что бросил вызов самой смерти.

– Вздор! Это все твои выдумки, danchi, в оригинале было не так.

– В оригинале было лучше, – засмеялась Анна.

– Я Элиас Понтешен, – осадил их Элиас. – Я сам знаю, как лучше!

Ариана расхохоталась, когда он, набрав в грудь больше воздуха, начал петь с самого начала – так, как, по его мнению, должна была звучать старая баллада.

– О Десять, – простонала она, зажимая уши. – Kai si pases![23]

Элиас Понтешен обладал множеством талантов, но тонкий музыкальный слух в них определенно не входил. Анна до слез смеялась вместе с матерью, но, когда отец дошел до припева, не выдержала и подхватила песню на первой же строчке.

Где сила вод журчащих стихнет,

Где звуки струн прорвутся сквозь ветра,

Там свет свои лучи раскинет,

Заставив биться тьмы врата.

Ариана сдалась и присоединилась к ним со следующего куплета. На ее щеках выступил румянец, а может, дело было в алых лучах, что скользили по ее лицу и отражались в радужках глаз. Как до этого к отцу, Анна подошла к ней со спины и, обняв за плечи, прислонилась щекой к макушке. Теплые ладони Арианы тут же накрыли ее руки.

– Dash’, – выдохнула она между строчками, – моя драгоценная.

Мне смерть довольно в спину дышит,

Я чую злость ее и смех,

Но скорбь мою та не услышит,

Я не доставлю ей потех.

Ее мягкие волосы пахли анисом и ванилью. Она чуть раскачивалась в такт песни, но делала это все медленнее и тише. Элиас пел и улыбался, глядя на них, и впервые за долгое время Анна заметила, что с его лица исчезла печать трагичной обремененности. Его лоб разгладился, мышцы лица расслабились, а на глаза выступили слезы.

Кроме их пения, в резиденции не осталось ни звука. Казалось, весь мир остановился, замер, остекленел. Были лишь их голоса, бесшумные лучи, скользящие по гостиной, и алое пламя заходящего на горизонте Анакреона. Анна отпустила руки матери и заняла свое место за столом.

Судьба, ворча, ей тихо вторит,

Но что мне заговор злых ведьм,

Пусть воют, пляшут, тараторят,

Им не сломить меня теперь.

Мои привычки выше воли,

Я смел, отчаян и упрям,

Своей свободой я доволен,

Скажу, где дверь, любым царям.

Элиас пел эту балладу столько раз, что ей казалось, будто каждое слово уже давно отпечаталось у нее в сердце.