Сердце зимы - Снежана Чехович

Из ванной комнаты донёсся шум льющейся воды, переплетаясь с шелестом дождя за окном. Я проскользнула в гостиную, которая ближайшие недели будет служить мне спальней. Всё внимание приковывал к себе большой аквариум, заполненный белоснежными рыбками. Подсветка аквариума давала достаточно освещения, но я всё равно включила верхний свет. Телевизора у Винус не было — его заменял ноутбук, небрежно оставленный на краю журнального столика. Все горизонтальные поверхности занимали слепки костей. На полках узкого стеллажа вразнобой стояли книги по палеонтологии, антропологии и зоологии, справочники по палеоботанике, несколько путеводителей в ярких обложках. Художественной литературы я не обнаружила.

Кухня была смежной с гостиной: располагалась слева от двери и отделялась ступенькой, а также столом-стойкой и высокими, обитыми зелёной кожей барными стульями. Возле раковины стояли грязные чашки, пара тарелок с крошками и бутылка недопитой колы. Колу я убрала в холодильник, а чашки с тарелками вымыла и выставила на сушилку, пока не увидела мама. Неряшливость Винус была одним из тех качеств, что мама в ней терпеть не могла. Винус ходила в мятых футболках, не убирала за собой посуду — страшный сон мамы. Даже цветные афрокосы Винус приводили её в ужас — она не понимала, как можно добровольно сотворить такое с волосами (к отцу и его дредам у мамы претензий не возникало — он-то не вплетал в них цветной канекалон). Ещё её раздражал акцент Винус, музыкальный вкус Винус, бесполезная профессия, яркая одежда, — бесконечный список. Удивительно, что при таком раскладе они действительно были подругами.

Я приоткрыла окно и высунулась из него. В лицо мне хлестнуло дождём. Я торопливо выкурила сигарету, пряча её в ладонях, и избавилась от улик, выбросив окурок в куст отцветающих рододендронов. После этого я успела обойти гостиную и кухню, присматриваясь к окружающей обстановке, прежде чем мама вышла из душа и пустила туда меня. Наконец я смогла смыть с себя усталость после долгой дороги и переодеться в чистую сухую одежду — джинсы и свежую толстовку грязно-коричневого цвета. Вымытые волосы страшно путались, и я, вооружившись расчёской, сражалась с кудрями, когда Винус вернулась с пакетом продуктов, напевая себе под нос песню Рианны.

— Давненько такого ливня не было, — сказала она, передавая продукты маме. С её красно-оранжево-жёлтых афрокос, заплетённых в одну огромную толстую косу, похожую на креветку-переростка, капала вода. — Ещё и ветер поднялся... Мечтаю о душе.

— Мам, — вклинилась я, — тебе помочь?

— Нет, милая.

Она всегда отказывалась от помощи на кухне, отчего-то полагая, что я одним своим присутствием заставлю овощи криво нарезаться, суп — выкипеть, а мясо — подгореть. Пожав плечами, я достала из сумки телефон и забралась с ногами в единственное кресло, расположенное прямо возле окна. Рядом негромко гудел аквариум, булькало устройство для насыщения воды кислородом. Мама — с убранными под ободок влажными волосами, в мягком домашнем костюме фисташкового цвета и в носках, — деловито хозяйничала на кухне. Под шипение масла на сковороде и дробный стук ножа о доску я с наслаждением погрузилась в бесцельное перелистывание ленты, как жвачное животное, дорвавшееся до свежей травы.

Мимо несколько раз прошла Винус, которая хаотично блуждала по дому и никак не могла добраться до душа, обильно орошая пол капающей с косы и с джинсов водой. Вооружившись, наконец, чистым полотенцем, Винус сказала:

— Если тебе нечем заняться, можешь залезть на чердак. — Накинув полотенце на плечи, как шаль, она добавила: — Там куча наших с Тоби вещей.

— Я думала, ты всё выбросила.

— Что-то выбросила, что-то продала, а от чего-то стало жалко избавляться. Наверху чёрт ногу сломит, но, если покопаться, можно много интересного найти. Даже бабушкина швейная машинка есть! Вряд ли тебя заинтересуют книжки и кассеты, но старые фотки — отличный способ для шантажа. Просто пригрози продать их журналистам, и твой отец станет шёлковым.

Подмигнув, Винус удалилась в душ, а я от нечего делать пошла посмотреть на эти залежи гипотетического компромата.

3. Лестница на второй этаж страшно скрипела, и, поднимаясь, я мысленно прикинула, какое звуковое сопровождение ждёт меня ночью, особенно в грозу, когда дом начнёт скрипеть не только ступенями. Хорошо, что я не боялась темноты, странных звуков и прочих атрибутов стандартного фильма ужасов. Странно бояться таких банальных вещей. Отец, любитель мистики, частенько насмехался над моим чрезмерным, по его мнению, материализмом. «Однажды какой-нибудь призрак напугает тебе до чёртиков, и ты поймёшь, что в мире всё не так уж однозначно», — говорил он. Я просила показать мне хоть одного призрака, клятвенно обещая испугаться, но даже в старом доме бабушки с дедушкой вместо сверхъестественных явлений обитали лишь мыши да сверчки.

Я осторожно заглянула в одну из комнат и увидела отца, лежащего поперёк постели. Обувь он скинул и небрежно бросил у порога, мокрый джемпер повесил сушиться на спинку стула и теперь дремал, зарывшись лицом в чистые простыни и свесив с края кровати свои огромные ступни в чёрных носках. Из съехавших на затылок наушников орали «AC/DC», а голая спина размеренно вздымалась в такт спокойному дыханию спящего человека.

Мимолётное желание разбудить отца, чтобы попросить залезть на чердак вместе со мной, исчезло так же быстро, как появилось.

Оставив его спать, я взобралась на чердак и оказалась в царстве пыли, ненужных вещей, льющегося в слуховое окно серого света и шороха ливня по ту сторону стен.

Чердак был столь плотно заставлен мебелью и коробками, что напоминал лабиринт, перемещаться по которому приходилось боком и с большой осторожностью. Единственный пятачок пустого пространства располагался прямо под слуховым окном, туда я и направилась, предварительно потянув за свисающий с балки шнур и засветив одинокую, тусклую от пыли лампу накаливания. Вещей было слишком много. Какое-то время я просто стояла в окружении покрытых простынями коробок, не зная, за что хвататься и как при этом избежать участи быть погребённой, если вдруг какая-нибудь потревоженная вешалка опрокинется, и всё остальное посыплется, как домино.

В деревянных ящиках лежали пластинки, каждая бережно завёрнутая в целлофан. Исполнителей я не знала и, без особого интереса перебрав пластинки, вернула простыню обратно на ящики. В одной из коробок обнаружилась батарея аудиокассет. На некоторых красовались надписи, сделанные не читаемым скачущим почерком Винус. В неустойчиво качающемся от каждого прикосновения шкафу лежал пропахший нафталином и ещё какой-то дрянью свёрнутый матрас. На комоде, ящики которого были битком забиты аккуратно сложенными брюками, блузками и прочими тряпками, стояла увесистая винтажная шкатулка. Я взяла её, повертела в руках и