Гладиатор - Весёлый Волшебник

Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?

— Шестеро, может семеро, — ответил Рудольф. — Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.

Я дёрнул руками — снова почувствовал верёвки на запястьях.

Посмотрел на Рудольфа и спросил:

— Как ты попал в плен?

Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?

— Попал в засаду. На переправе через Рейн.

Рудольф потёр ноготь.

— Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.

— Восемь человек?

Я бросил взгляд на наших спутников.

Рудольф покачал головой.

— Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.

Рудольф произнёс это спокойно.

Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».

Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.

«Цезарь живой», — промелькнула в голове мысль.

Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) — через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) — через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках — Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.

Я посмотрел вверх — туда, где звучали команды на латыни.

Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.

Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма — возможно, пригодится.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?

Я вздохнул.

«Капуя».

— Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?

Рудольф посмотрел на меня.

— Цена зависит от репутации бойца, — ответил он. — Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.

Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.

Пока это всё звучало… неправдоподобно.

Я усмехнулся — у меня это получилось.

* * *

Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли — во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).

Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды — этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.

Тот обратился к пленнику напротив.

Пленник ответил, коротко.

Охранник показал на корзину:

— Edite.

Интонация предложения, которое не обсуждают. Еда, есть, ешьте. Первое слово «живой» латыни с контекстом.

Охранник добавил фразу. Пленник ответил: «Noli». Охранник пожал плечами и отвернулся. Noli — запрет, отказ. Вот и второе слово.

Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю — двадцать. Через месяц — достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.

Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?

Я дожевал хлеб. Тело успокоилось — три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.

Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite — ешьте, Noli — нельзя, Арн — имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя — куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, — её значение пока не понял.

Начало обучению положено.

* * *

К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному — верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.

С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега — слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии — с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.

Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая — её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.

Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги — один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других — только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно — на тела и силуэты.

Рудольф оказался рядом.

— Спартак, — сказал он тихо. — Всё ещё продолжается.

Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы — одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.

Красс приказал распять шесть тысяч человек (бывших восставших рабов) на крестах вдоль Аппиевой дороги. Чтобы помнили. Чтобы следующий бунтарь увидел, чем бунты заканчиваются.

Я стоял у борта, повторял в уме цифру «шесть тысяч» и чувствовал запах.

Цифра — это одно, запах — совсем другое. Расстояние между известной мне цифрой, и запахом, который я чувствовал прямо сейчас — два тысячелетия.

Рудольф молчал. Тёр ноготь.

Над крестами кружили птицы и мухи.

Запах всё не исчезал.

«Это не Аппиева дорога, — подумал я. — Увидеть Аппиеву дорогу с берега нельзя. Да и восстание Спартака подавили четыре года назад. А эти кресты поставили недавно: запах гниющей плоти ещё не выветрился».

Не шесть тысяч крестов. Но тоже много: не меньше сотни распятых. Кто они? Последователи Спартака? Или эти рабы провинились иначе? Корабль двигался вдоль берега, но кресты на берегу всё не заканчивались.

Слишком круто для исторической реконструкции. Настоящая история. Только теперь она была