МУР 1951 - Сим Симович

и потертое красное удостоверение сотрудника МУРа. Алексей раскрыл книжечку, вглядываясь в маленькую черно-белую карточку под круглой мастичной печатью. Со снимка на него исподлобья глядел крепкий парень с жестким взглядом светлых глаз, упрямым подбородком и тонкими губами. Тот же разворот бровей, та же ямочка на щеке, только лицо на фото казалось злее и напряженнее, чем в отражении треснувшего стеклышка.

— Распишись вот туточки, сынок, — шамкнула женщина, пододвигая амбарную книгу в клеенчатом переплете. — Да фуражку плотнее не натягивай, пока шов на виске не затянулся, а то растревожишь рану.

Выписавшись из лазарета без лишних церемоний, старлей толкнул массивную дубовую дверь и шагнул с крыльца на Покровку.

Октябрьский воздух обжег легкие морозной свежестью, после которой больничный дух карболки окончательно выветрился из памяти. Москва пятьдесят первого года накатила на него не кинематографической картинкой из старых лент, а оглушительным, плотным потоком настоящей жизни.

По булыжной мостовой, позвякивая сцепками и высекая снопы искр из контактных проводов, катил пузатый сине-желтый трамвай, до отказа набитый пассажирами. Люди гроздьями висели на подножках, придерживая портфели и сетки с антоновскими яблоками. На перекрестке с бульваром регулировщик в белых перчатках и фуражке с бирюзовым околышем виртуозно взмахивал черно-белым полосатым жезлом, пропуская колонну тяжелых грузовиков «ЗИС-150», груженных мешками с цементом. Мимо прошуршала лакированными боками новенькая легковая «Победа» песочного цвета, обдав сырым бензиновым перегаром двух ломовых извозчиков, чьи битюги флегматично мотали мордами у деревянной коновязи.

Город строился с яростным, почти неистовым размахом. Чуть поодаль, в просвете между доходными домами дореволюционной кладки, вздымались к свинцовому небу циклопические металлические конструкции высотки у Красных Ворот. Строительные леса уходили в облака, вокруг суетились рабочие в ватниках, а на огромных фанерных щитах вдоль забора кумачом горели лозунги: «Пятилетку — в четыре года!» и «Мир победит войну!».

Но стоило отвести взгляд от парадного величия, как открывалась изнанка. По тротуарам тек густой людской поток: женщины в шерстяных платках и драповых пальто с подбитыми плечами, школьники в форменных мышиных фуражках с начищенными бляхами, хромые фронтовики в вылинявших гимнастерках без погон, но с рядами орденских колодок на груди. У керосиновой лавки выстроилась чинная очередь домохозяек с жестяными бидонами, а из полуподвальной пивной тянуло ячменным духом, мокрой воблой и горьким табаком, под аккомпанемент надрывной гармони, выводящей «Враги сожгли родную хату».

Алексей достал из кармана справку о выписке с штампом прописки. Адрес значился неподалеку: Малый Казенный переулок, дом семь. Дойти можно было пешком за десять минут, не тратя драгоценные медяки на трамвайный билет.

По пути он заглянул в бумажник. Внутри лежали сложенные вчетверо хрустящие банковские билеты реформы сорок седьмого года — зеленоватые «тридцатки» с портретом Ленина, пара тяжелых синих сотенных купюр и горсть звонких никелевых пятаков. Для рядового москвича сумма приличная, вполне хватало дотянуть до следующей получки, если не шиковать в «Арагви» и не скупать икру в коммерческих гастрономах.

Дом номер семь оказался бывшим барским особняком в три этажа, со следами былой лепки на карнизах и тяжелыми чугунными воротами, ведущими в тихий глухой двор. Во дворе сохли простыни, натянутые между старыми липами, звенела пила дровоколов, а на крыльце сидел серый полосатый кот, не проявлявший к милицейской форме ни малейшего интереса.

Парадный подъезд встретил запахом жареного лука, кошачьих меток и влажной побелки. Скрипучая лестница с коваными перилами привела на второй этаж. Медная пластинка с гравировкой на массивной двери сообщала, что когда-то здесь проживал присяжный поверенный, но теперь на филенке висел фанерный щит с чернильными надписями и кнопками звонков: «Шнейдер — 1 звонок», «Семеновы — 2 звонка», «Платонов — 3 звонка».

Однако отдельная дверь в самом торце коридора, бывшая некогда выходом на черную лестницу или комнаткой для прислуги, имела собственный замок. Алексей вставил бородчатый ключ в замочную скважину, провернул дважды тугой механизм и толкнул полотно плечом.

Квартира оказалась крошечной, но совершенно отдельной — неслыханная роскошь для перенаселенной столицы образца пятьдесят первого года. Видимо, сказались боевые заслуги прежнего хозяина или особое ходатайство муровского начальства.

Узкая прихожая с вешалкой из оленьих рогов сразу переходила в вытянутую комнату с высоким сводчатым окном, выходившим в тихий переулок. Обстановка была спартанской, чисто офицерской: кованая железная кровать с никелированными шариками, застеленная байковым покрывалом, массивный письменный стол темного дуба, заваленный казенными бланками и брошюрами по криминалистике, платяной шкаф с трещиной на зеркальной створке и круглая голландская печь в углу, облицованная белым кафелем.

Но внимание попаданца приковал дальний угол у окна, куда падал мягкий рассеянный свет осеннего дня.

Там стоял настоящий деревянный мольберт с винтовыми зажимами, перепачканный бурыми и синими пятнами. Рядом на табурете теснились стеклянные баночки с льняным маслом и скипидаром, жестяные тубы с масляной краской фабрики «Красный художник» и пучки щетинных кистей в треснувшей глиняной кружке. На мольберте был натянут небольшой грунтованный холст на подрамнике.

Алексей подошел ближе, разглядывая работу.

На холсте широкими, уверенными мазками был написан вечерний московский пейзаж: темные зубчатые силуэты старых крыш, тонкая стрела колокольни и пылающее, яростно-малиновое небо, по которому расплывалось заходящее солнце. Картина осталась незавершенной: нижняя часть едва наметилась углем, а светлое пятно солнечного диска требовало лессировки.

Сыщик тронул пальцем сухую шершавую поверхность полотна и задумчиво хмыкнул себе под нос:

— Надо же… Гроза уголовного розыска, рукопашник и стрелок от бога, а по вечерам сидел и закаты малевал. И ведь неплохо получалось, черт тебя дери. Рука поставлена, цвет чувствовал. Кто же ты был на самом деле, старлей Платонов?

В шкафу обнаружился скромный гардероб: пара сменных форменных гимнастерок с петлицами, запасные галифе, тяжелый штатский костюм из добротного бостона темно-серого цвета, две белые нательные рубахи и стопка чисто выстиранных носовых платков. На нижней полке стояла коробка из-под обуви, доверху набитая патронами к нагану и пистолету ТТ, завернутыми в промасленную тряпицу. Там же лежал наградной портсигар с выгравированной надписью: «Гвардии лейтенанту Платонову за освобождение Варшавы».

Закончив беглый осмотр комнаты и убедившись, что никаких явных компрометирующих закладок или признаков чужого вторжения нет, опер скинул тяжелую шинель, расстегнул ворот кителя и прошел во вторую крошечную каморку, служившую кухней.

Здесь царил функциональный минимализм. Небольшая чугунная раковина с латунным краном, из которого после недолгого фырканья с гулом потекла ржавая, а затем кристально чистая ледяная вода. Возле стены пристроилась одноконфорочная газовая плитка, подключенная к тонкой трубе, и навесной фанерный шкафчик с примитивным шпингалетом.

В шкафчике обнаружились стратегические запасы: пачка морской соли в серой оберточной бумаге, полупустая жестяная банка с надписью «Грузинский чай высшего сорта», несколько