Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

Помыв руки, все уселись за стол.

Таська по привычке забралась на свою табуретку с ногами, мать разлила по тарелкам суп, пока на плите разогревались утренние котлеты, а на клеенке в подсолнухах постепенно собралась целая выставка: золотой знак лауреата, свидетельство с подписью государя, знак стипендиата, синяя корочка почетного гражданина с ключом от города, серая книжка вузовских предложений, сберегательная книжка и ключи от «Волги» — отец так и не убрал их в карман, положил перед собой и время от времени поглядывал.

— Подпись-то настоящая? — спросила мать, повернув свидетельство к окну на свет. — Прямо его рука?

— Настоящая, мам. Государь мне это свидетельство из рук в руки отдал и руку пожал.

— Господи… — Мать положила свидетельство на самую середину стола и вытерла ладони о фартук, хотя они были чистые. — Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…

— А ты, Ромка, все равно круче государя, — заявила Таська, стянув с моей тарелки котлету. — Государь просто сидит и вручает. А ты пятьсот десять очков набрал. Пусть сам попробует.

— Тася! — ахнула мать. — Ты такое хоть на улице не говори, горе мое!

— Я что, дура, что ли? Так я не на улице говорю, а на кухне, — отчеканила Таська и откусила от котлеты. — На улице я всем улыбаюсь: «Спасибо государю за брата и рассвет, если бы не его величество…»

Мать махнула на нее полотенцем, и Таська заткнулась, давясь смехом.

Отец в разговор не встревал, потому что с головой ушел в руководство к «Волге», шевеля губами на технических местах, и вид у него был как у Таськи с новой книжкой.

Дочитав про расход топлива, он поднял голову:

— Расход терпимый, Оль. Десять по трассе.

— Разберетесь. — Мать поставила перед ним тарелку. — Ешьте, а то стынет.

— А после церемонии тебя еще раз показывали, уже с бала, — сообщила Таська, пододвинув табуретку ближе. — Как ты с княжной танцевал. Мама как увидела, чуть в обморок не упала. Княжна вживую какая? По телевизору она строгая.

— Обыкновенная, Тась. Высокая, — сказал я. — Танцует хорошо. Меня почти не покалечила.

— А о чем с тобой говорила? — жадно спросила мать и даже половник отложила.

— Об учебе, мам. Советовала Москву. Кстати, решать правда пора всерьез: предложения действительны до двадцатого августа. Вместе все варианты рассмотрим.

Отец отодвинул руководство, взял серую книжку предложений и открыл на первой закладке.

— Рассказывай, Ром. Куда зовут и что ты сам про все это думаешь?

— Зовут много куда, пап, но всерьез выбираю из двух: Москва и Новосибирск. В Новосибирске больше практики — лаборатории с первого курса, полигон. В Москве сильнее школа и люди, от которых потом зависит, чем ты будешь заниматься. Знания дадут и там и там.

— Москва! — сразу сказала мать. — Про нее и люди говорят, и по телевизору повторяют: все главное по науке — там.

— А сам-то ты кем себя видишь, Ром? — поинтересовался отец, водя пальцем по строчкам. — Куда тебя тянет — к бумагам или к делу?

— К делу, пап, это точно. А вот к какому именно — это я и хочу решить не торопясь. И не один, а с вами.

— А я в расписании на вокзале посмотрела, пока тебя ждали, — вставила Таська. — До Новосибирска трое суток, до Москвы — сутки с небольшим. Я за Москву. Она ближе. Значит, будешь на целых четыре дня дольше оставаться на каникулах!

— Учтем, — серьезно кивнул я. — Время до двадцатого есть, торопиться не будем. А из премии я возьму только на дорогу и на первое время: общежитие в предложениях прописано у всех, так что много не понадобится. Остальное пусть лежит на книжке.

— И правильно, — сразу согласилась мать. — Пусть лежит. Мало ли что.

— Мало ли что — это ты хорошо сказала, мам. Понадобится — снимем. — Я подвинул сберкнижку на середину стола, к остальной выставке. — И сумма эта, кстати, семейная. Случись что — берите без меня и не спрашивайте.

— Не случится, — накрыл книжку ладонью отец. — Мы с мамой сейчас оба хорошо зарабатываем. Но пусть будет.

Ближе к одиннадцати, когда Таська в третий раз ушла чистить зубы и в третий раз вернулась с новым вопросом, я вспомнил о том, о чем весь этот праздничный день старался не думать. Долг-то перед системой никуда не делся — до 23:59 подтянуться сто раз.

Тело после пятисот приседаний, пятисот отжиманий и, в меньшей степени, десяти тысяч шагов отзывалось на каждое движение. Дебаф с каждым днем лишь нарастал.

Я тихо оделся в коридоре и спустился во двор.

Там было пусто и тихо, только у соседнего подъезда бубнил в темноте чей-то приемник да пахло нагретой за день пылью и тополем. За весь этот день я в первый раз остался один, без оркестра, камер, речей и рук, которые надо жать. Оказалось, я по такому соскучился сильнее, чем по борщу.

«Волга» стояла под тополем, и я поймал себя на том, что все еще не считаю ее нашей. Ничего, отец за неделю привыкнет.

Турник у гаражей остался тот же, что и в чужом мальчишеском детстве, доставшемся мне вместе с телом: труба, отполированная ладонями до блеска. Я подпрыгнул, повис и попробовал подтянуться.

Первые пять раз дались терпимо, вторые пошли уже со скрипом. Дальше делал по три и по два, с долгими передышками, а по всему телу отзывались и вагонные отжимания, и поручень тамбура, и все, что я делал руками последние трое суток. После сорок второго раза я просто висел, пока не отпустило.

Потом пошло по одному, со срывами. Шестидесятое подтягивание взял на упрямстве, восьмидесятое — на злости, и подбородок над трубой вытянул уже с рычанием.

До сотого доходил потом дольше, чем делал все предыдущие восемьдесят. Дошел.

На сто первом, взятом из принципа, спрыгнул, отряхнул ладони и постоял, пережидая звон в ушах.

Перед глазами развернулось окно.

Обязательное задание № 5 выполнено. Осталось: 9.

Фух…

Зато до восьми утра она меня не тронет, и это, кажется, самый человечный пункт во всем нашем договоре. Наконец-то можно будет завалиться в постель и отдыхать…

Стоило так подумать, по стене гаражей полоснул свет фар.

Во двор, мягко переваливаясь на колдобинах, вкатился длинный темный автомобиль незнакомой мне марки, встав рядом с нашей «Волгой» — и подарок попечителей рядом с ним разом стал как-то проще. Мотор работал так тихо, что громче шуршала листва тополя. За рулем сидел водитель в форме, а из машины вышли двое аккуратных мужчин в темных костюмах, слишком плотных