Через океан - Игорь Алмазов

Он лежал и смотрел в бимс.

— И что мне делать, вашбродь?

Это был правильный вопрос. Вопроса этого я ждал, потому что человек, который сам спрашивает, что делать, уже наполовину вылечен.

— Первое. Ты больше про это не молчишь.

— Дык стыдно.

— Молчание тебя нынче чуть не убило, — я говорил жёстко. — Ежели тебе делается страшно, ты приходишь ко мне и говоришь. Хоть ночью, хоть посреди вахты. Я тебя слушать буду и смеяться не стану.

— А ежели вы заняты?

— Тогда придёшь после. Только придёшь. Второе: на палубе держишься за леер. Всегда. Днём, ночью, в штиль и в качку.

— Дык это ж…

— Знаю, что новички так делают, а старики нет, — я поглядел на него. — А теперь послушай про стариков. Ты знаешь, сколько человек на флоте за год падает за борт?

— Не знаю.

— И я не знаю точно. Знаю только, что много и что почти все они не всегда держались за леер. И третье: с нынешнего дня ты ко мне ходишь всякую неделю. Не по ноге и не по горлу, а просто так. И рассказываешь, как спишь и что думаешь.

— Это зачем?

— Затем, что это тоже болезнь. Такая же, как горячка, только без жара, и оттого её никто не лечит. И четвёртое: как оправишься, я тебя привью.

— Оспой?

— Коровьей. Ты у меня с августа в долгу висишь.

* * *

Ушёл я от него в четвёртом часу, оставив при нём Прошку.

К утру у Дроздова начался кашель. Не жар, а именно кашель, и я этому обрадовался, потому что кашель означал, что он выкашливает то, что вдохнул.

Я поднял его повыше, велел откашливаться и постукивал ему по спине, укладывая то на один бок, то на другой. К полудню в лёгких стало чище.

А слух пошёл по кораблю к рассвету. Я это понял по одной вещи. Когда я вышел на палубу в седьмом часу, разговор при мне смолк. Не насовсем, а на секунду, и после пошёл о другом, и вот эта секунда сказала мне всё.

К обеду говорили уже открыто. Я слышал сам, проходя мимо камбуза, и слышал уже целиком, а не обрывками.

— … тем и кончится. Она ему тогда и сказала, что не воротится.

— Дык не он один. Она про судно сказывала.

— Про судно и есть.

— Тише ты.

Я прошёл мимо и не остановился, потому что вмешиваться в такое посреди разговора нельзя. Тебя выслушают и замолчат, а после станут говорить то же самое, только тише. Но это мне не понравилось.

Три месяца я гасил это в одном человеке. Я знал про это, я за этим следил, и мне казалось, что дело идёт. А нынче про старуху говорили все. И говорили не как про сплетню. Они говорили как про вещь, которая подтвердилась.

Выходит вот что. Бабка нагадала в июле, а через два месяца человек упал за борт ночью в открытом океане и едва не погиб. Для человека этого века совпадение и есть доказательство, потому что иных доказательств в его жизни не бывает.

И теперь всякая беда, какая с нами случится за два года, будет ложиться на этот счёт.

* * *

Евдокимова я нашёл после обеда.

— Герасим Иванович, вы слышите, что говорят?

— Слышу.

— И что вы про это думаете?

Боцман помолчал.

— Думаю, что дурно, — сказал он. — Я такое видал. Оно как ржа: начинается с одного, а после весь корабль изъест.

— И что делают?

— Разное, — он пожал плечами. — Иные кричат и наказывают. Оно, впрочем, не помогает.

— Отчего?

— Дык оттого, что запретишь говорить вслух, а они станут думать. А думать про такое хуже, чем говорить.

Я поглядел на него с уважением.

— А что помогает?

— Работа, — сказал Евдокимов. — И чтоб ничего не случалось. Оно, Андрей Ильич, само рассосётся, ежели месяц ничего дурного не выйдет. А ежели через неделю кто-нибудь ногу сломает, то и пошло.

— Стало быть, мне надо, чтоб месяц никто не сломал ногу.

— Стало быть, надо, — он усмехнулся. — Вы уж постарайтесь. Вам оно всё равно по должности.

* * *

Наумшин подошёл сам вечером.

— Господин подлекарь.

— Елизар. Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что в шлюпку прыгнул.

Он отмахнулся.

— Дык там всякий прыгнул бы. Я к вам по другому делу.

— Слушаю.

— Вы про бабку эту не бойтесь, — сказал Наумшин. — Погалдят и перестанут.

— Ты так думаешь?

— Знаю, — он опёрся о планширь. — Я двенадцать лет на флоте, и всякий раз одно и то же. Как что случится, так вспоминают: то примету, то сон, то бабку какую-нибудь.

— И потом?

— И потом забывают, — марсовый пожал плечами. — Покуда следующее не случится.

Он поглядел на меня.

— Вы, вашбродь, вот что имейте в виду. Они не оттого говорят, что верят. Они говорят оттого, что страшно.

— А разница есть?

— Есть, — Наумшин помолчал. — Ежели человек верит, его не переспоришь. А ежели ему просто страшно, ему надо, чтоб рядом был кто-то, кому не страшно. Вот вы и не бойтесь.

* * *

Ла-Манш остался за кормой, и мы шли на юго-запад. Впереди, если считать по карте, лежала Атлантика, и в ней надо было пройти от английских широт до бразильских, то есть спуститься с пятидесятого градуса северной широты до двадцать третьего южной. Дорога эта заняла бы месяца полтора при удаче.

Литке объяснил мне остальное на своей карте.

— Глядите, Андрей Ильич. Вот мы. Вот Рио. Как бы вы пошли?

Я поглядел и провёл пальцем прямую.

— Вот так.

— И встали бы на неделю, — сказал мичман с удовольствием. — А то и на три.

— Отчего?

— Оттого, что ветер.

Он стал показывать. Для меня это было ново. В моей прошлой жизни корабли ходили куда хотели, а тут дорога зависела от того, откуда дул ветер.

— Вот тут, — Литке обвёл пальцем, — от тридцатого градуса и до десятого дуют пассаты. Северо-восточные. Они постоянные, дуют круглый год,