Я (не) смогу тебе помочь - Татьяна Киселева

Ну, разве только чуть-чуть, — я улыбаюсь своей девочке, — У меня всё замечательно, правда. Ты за меня не переживай, родная. Главное — учись хорошо и звони почаще. Люблю тебя, ягодка моя.

— Я тебя тоже очень люблю, мамочка. А ты что, одна? А где тёть Валя с тёть Женей? Они не придут, что ли?

Чтобы не расстраивать дочку, я не собираюсь говорить ей, что никого в этот день видеть не хочу. А чтобы мои шебутные подруги не заявились сами, сказала им, что уезжаю в деревню к родителям.

Мне не хочется сегодня слушать: — Васька, давай встряхнись. Хватит слёзы лить, Макса не вернёшь, а жизнь продолжается... Пора уже потихоньку выходить в люди... Давай мы тебя познакомим с ***, ну хороший же мужик, а ты так вообще красавица у нас.

Не хо-чу!

Нет, я всё понимаю, подруги желают мне добра. Вот только я не хочу не к кому присматриваться. Слишком мало времени прошло, больно, ещё слишком больно, чтобы думать о ком-то другом, а не о Максиме.

— Они уже позвонили, с минуты на минуту подойдут, — улыбаясь, отвечаю дочери.

— Мамуль, а что у тебя сегодня вкусненького? Что ты приготовила?

— Линок, твоя мамуля сегодня решила сфилонить. Я заказала доставку из нашего любимого ресторана.

— Ну и правильно! Ещё не хватало упахаться в свой день рождения, — одобряет дочка, — а к деду с бабушкой ты когда собираешься? Не забудешь про фотографии?

— Я к ним завтра поеду. Конечно же, я помню про фотографии, как отсканирую, сразу всё вышлю, — отвечаю дочке и заканчиваю разговор,

— Алин, там в домофон звонят, я пойду открою. Целую тебя. Пока-пока, солнце моё...

— Хорошо повеселитесь там. Пока, мамочка.

Дочка отключается, а я сажусь на диван и опускаю руки. Никакого звонка, конечно же, не было. Я очень люблю нашу дочку, но сейчас нет сил говорить даже с ней. Со дня смерти Максима прошло чуть больше четырёх месяцев, и иногда мне кажется, что у меня нескончаемый день сурка. Такой серый, унылый, затягивающий в тоскливую воронку из воспоминаний и тягостных мыслей день.

Нет, воспоминания сами по себе хорошие. Да они и не могут быть другими, ведь мы с Максимом любили друг друга и жили довольно дружно. Вот только все воспоминания заканчиваются острой болью в сердце оттого, что его больше нет со мной.

Он не обнимет меня, не прижмёт меня к себе крепко-крепко, не шепнёт на ухо: — Какая же ты у меня красивая, Васька.

Этого уже не будет никогда. Какое страшное слово — НИКОГДА.

А я до сих пор вслушиваюсь в шаги на лестничной клетке, жду, что он откроет дверь, крикнет с порога: — Лисичка, я дома.

А мне до сих пор порой мерещится в толпе его фигура, или мелькнёт среди машин его Hyundai.

Я прекрасно знаю, что это не он и не его машина, но каждый раз у меня холодеет в груди, и сердце подскакивает к горлу.

​

Я встала и, прихватив с собой салатники, пошла на кухню. В один перевалила из контейнера свой любимый «Цезарь», а в другой — «Морской коктейль». Этот салат всегда заказывал муж.

Поставила салатники на стол, зажгла свечу перед портретом Максима и налила в бокалы вино.

— Ну что, родная. Я поднимаю этот бокал за тебя. Спасибо за то, что ты есть в моей жизни. Мечтай, а я постараюсь выполнить все твои мечты, любимая — звучит в голове голос Максима. А сам он насмешливо улыбается мне с портрета.

— Ну что приуныла Лиса? Держи хвост пистолетом! Прорвёмся...

Слёзы капают в бокал с вином, и я выпиваю его, не почувствовав даже вкуса.

Потом ем салат, не Цезарь, а салат, что любил мой муж. Мне он тоже нравился, правда, не так сильно, как Максиму. Тот готов был его есть на завтрак, на обед и ужин.

Смахиваю со щеки слёзы и снова наливаю бокал:

— Ну, скажи мне, скажи? Какой чёрт тебя туда понёс? Что ты там забыл? Куда ты ездил, Максим? — обращаюсь я к портрету. Горько усмехаюсь: было бы забавно, если бы я сейчас услышала ответ, который безуспешно пыталась получить все последние месяцы.

Я так до сих пор и не узнала, что он делал на этой трассе поздно вечером, откуда ехал и что от меня скрывал.

— Я скучаю по тебе, родной мой! Боже, как же я скучаю...

Свет свечи дрожит, отражаясь в глянце портрета, и кажется, что серо-голубые глаза мужа искрятся озорными искорками, улыбка застыла на любимых губах.

Я снова пью вино, и оно мне кажется горьким. Таким же горьким, как у меня сейчас на душе.

— Ну, скажи ты мне, что произошло? Что с тобой случилось? Почему ты проскочил прямо? Почему не повернул? Ты ведь отличный водитель, Макс! — меня несло. Боль и обида терзали душу, — Скажи мне, откуда ты ехал? Что ты там делал? Господи, Макс, что от меня скрывал? Ты хоть понимаешь, что ты меня предал! Понимаешь, что бросил меня! Мне сорок, ну ладно, ладно, сорок два, как же мне жить-то теперь? Одной? Макс, я не могу одна, я же свихнусь, сдохну от одиночества! Я не хочу быть одна! Я хочу с тобой, Макс! Ну почему ты меня оставил? Почему?

Я плакала и почти кричала.

Я так устала придумывать объяснения тому, что произошло, я просто хотела знать правду. Может, эта правда, окончательно раздавила бы меня, а может, помогла бы двигаться дальше.

Вытерла слёзы и вылила остатки вина в бокал, потом взяла в руки фотографию.

Боже, как я любила его глаза! Они у Максима были, словно хамелеоны, то тёмно-синими, словно безбрежное море, то темнели, словно грозовые тучи, то отливали стальным блеском.

Я любила его руки с длинными чуткими пальцами, когда он ими прикасался к моему телу, я таяла, раскрывалась, будто цветок под