Дипломатическая академия - Алексей Урусов

Всё время, пока Стас рассказывал о дневном происшествии, Эля тихонько поскуливала на своём месте, шмыгая носом, теребя салфетку и уставившись в тарелку.

— Эльвирочка, может ещё всё нормализуется. Помиритесь, по молодости бывает…

— Исключено, — ответил сын. — Андрей такого не простит. Она для него больше не существует. Он вообще, настолько был… вне себя, что чуть жизнь самоубийством не покончил.

— Ты откуда знаешь? — ужаснулась мать.

— Когда он со двора зашагал, переставляя ноги и почти не сгибая их, я за ним пошёл: видел же, что с ним творится. Из-за этой дурёхи малолетней! Он как в беспамятстве был — смотрит и не видит ничего. И просто идёт, механически двигая ногами и руками. Я правильно сделал, что за ним пошёл: я его три раза из-под машин вытаскивал, на светофорах притормаживал. Он, по-моему, меня даже не заметил. Так, бормотал что-то, когда на автомобили натыкался или его толкали. Когда он через парк проходил, там длинная прямая аллея, я немного отстал и Перлову позвонил, Геннадию Алексеевичу; сообщил, что Андрей не в себе. А Первозванов дошёл до окраины, стоял-стоял… минут десять смотрел на солнце, потом развернулся и на крыши многоэтажек озирается… И в подъезд пошёл. Но к тому времени уже и Перловы подъехали, и его воспитатели из монастыря… Я ждать не стал, ушёл — это дело личное, семейное: если бы они не справились, я бы точно не помог. Но мне потом Перлов позвонил, поблагодарил, сказал, что всё в порядке…

— Элечка, так-то мы дворяне, а он по статусу простолюдин, — начала излагать свои мысли Галина Мартиновна. — Если мы подадим в суд, нам больше веры будет. И за примирение договориться о женитьбе. Или виру с него затребовать.

— Мама, ну ты фантазёрка! — раздражённо покачал головою сын. — Ты думаешь, Андрей в суд придёт и будет с нею там отношения выяснять? Дело вести поручат Дитерихсам, а они порвут нас и наших адвокатов, как Тузик грелку! Или Дитерихсы других юристов подтянут — запросто наймут какую-нибудь контору, специализирующуюся на семейном праве. Хотя — нафига кого-то нанимать? Вызовут этого очкарика, вытянут ещё несколько парней из бывших Элиных ухажёров, с которыми она по-плохому рассталась. А она со всеми расстаётся примерно так же, как с Андреем. И опа! Сериал «Секс в небольшом городе», сорок серий; смотрите ежедневное шоу, уважаемые владимирцы, прямо из зала суда! Не только «Элечку», нас всех с грязью смешают так, что не отмоемся и из Владимира придётся уезжать.

Ещё раз тяжело вздохнув, Станислав продолжил: — Вы мне вот что объясните. Когда я маленьким был, мне частенько от вас влетало. В основном, по делу; в принципе, сам косячил. И в юности вы мне постоянно свою точку зрения высказывали, порой просто продавливали и на мои аргументы внимания не обращали. Но на Элю за все годы вы голос даже раза не повысили, чтобы она ни творила и какие бы капризы ни разводила. Всё «доченька» да «доченька». Вы что, весь воспитательный запал на меня потратили? Или эксперимент проводили — старшего держим в чёрном теле, а младшенькой потакаем? И смотрим — что вырастет? Ну вот — получите: выросло — что выросло! Или какая-то другая была задумка?

Владимир. Монастырь.

Я проснулся от звука колокола. Отца Игнатия уже не было — он, видимо, поднялся чуть свет и сейчас должен в соборе читать «часы», а потом — служить заутреню. Вчера мы с ним и с Татьяной сходили на ужин в трапезную, где, увидев меня, монашки подходили с приветствиями. Потом несколько часов проговорили, параллельно я его лечил.

Ночной разговор был долгим. Хотя, скорее, это бы мой рассказ, и по мере того, как меня «отпускало», я вспоминал какие-то новые подробности. А что-то вообще представлялось в другом свете. И самое начало…

— А самое начало, — рассказывал я отцу Игнатию, — знаете, как у больных с позвоночником бывает: начинаешь разгибаться… и щелчок. И ты уже пошевелиться не можешь. Вот и у меня в мозгу как будто раздался такой «щелчок», который просто перемешал все мои мысли и думать логически я уже не мог. И страшно, конечно, было, когда там, у многоэтажки, я заглянул вглубь, в бездну. И моё лицо отражалось в этой чёрной нефтяной жиже. И на миг мне показалось, что это не отражение — что это я сам смотрю на себя. И того, второго, я боялся сильнее всего на свете.

— Ад и рай — это не только где-то там, — поразмыслив, отвечал отец Игнатий. — Каждый человек несёт в себе частицу божественного света, но и для малой толики тьмы в нём находится место. И в процессе жизни мы или разогреваем в себе этот божественный свет и увеличиваем его, уменьшая тьму внутри нас. Или наоборот. Даже самый сильный человек слаб. И для любого эта борьба с тьмой внутри себя — тяжёлая. А если человек, наоборот, потакая худшему в себе, увеличивает тьму, то постепенно она захватывает человека, поддавшегося ей.

— И вот здесь, — продолжал Игнатий, — мы как раз попадаем в сферу, где люди могут быть нулями. Или даже меньше, чем нули — отрицательными величинами. Как оценить человека? Есть только одна объективная оценка — его вклад в развитие общества, цивилизации. Куда он двигался сам и двигал остальных. Скромный врач или учитель зачастую сделал больше для человечества, чем увешанный орденами чиновник. А если этот чиновник ещё и казнокрад — то он примером своей неправедной жизни развращал других, закрывал дорогу талантливым и продвигал недостойных за деньги или по блату. Какой от него вклад? Отрицательный. И он не просто «ноль», он меньше нуля, потому что не привнёс ничего в этот мир, а для себя забрал немало…

Меня радовало, что буквально за три дня удалось подавить развитие болезни, а потом началось восстановление здоровья отца Игнатия.

На второй день из Москвы приехала машина с моим конём. Ветер, увидев меня, резво подбежал, остановился в паре шагов и негромко всхлипнул. Я шагнул вперёд, обнял его за шею и так, молча, мы простояли, неверное,