День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

— Потому что фото с бумажкой для художника — это бред. — Он объясняет это без злости, просто констатирует. — Я людей фотографирую. Мгновения и эпоху. Если хотите конкретно прожитый день, я нахожу и запечатлеваю красоту. А с бумажкой — это что-то из криминалистики. Простите, это не ко мне…

Сука, как ему объяснить, что мне нужно практически то же самое?

Я хочу запечатлеть конкретно прожитый день!

Что фото — это единственный способ сохранить память именно о сегодняшнем 26 июля.

Я застрял в дне, который повторяется, и каждое утро всё стирается.

Но я не могу этого сказать. Потому что это прозвучит для фотографа как ещё больший бред.

Потому что это — и есть бред для всех, кроме меня.

— Послушайте, маэстро, — я делаю последнюю попытку. — Я хочу отправить послание себе из сегодняшнего дня в будущее. Сегодня 26 июля для меня особенный день, и я хочу, чтобы в будущем я не забыл события этого дня. Я знаю, что память ненадёжна. В отличие от фото. Я заберу фото, мне важно точно помнить, что со мной происходило. Разве я многого прошу? Двести рублей.

— Это не вопрос денег.

— Всё вопрос денег.

— Всё хватит! Это для вас всё вопрос денег! Уходите. Вы мне не нравитесь.

— Хорошо, тогда снимите меня для себя, снимите вашего самого неприятного клиента. За деньги. Я же не прошу бесплатно. Без подвоха и без обмана.

Я выкладываю на стол две купюры по сто рублей.

— Они ваши.

Он зависает.

— Двести рублей за портрет с листком?

— Да. Но только листок на фото должен читаться.

Молчание. Он протирает очки снова. Надевает. Берёт купюры, убирает в ящик стола.

— Есть бумага? — спрашиваю я его.

Он молча протягивает мне чистый печатный лист. Я забираю и начинаю писать на нём события вчерашнего и сегодняшнего дня.

— Я готов.

Фотограф сажает меня перед бархатной занавесью на скамейку. В одной руке я держу букет, в другой — бумагу перед собой.

Он подходит к фотоаппарату и скрывается под накидкой такого же чёрного цвета, что и занавес за моей спиной.

Затем молча подвозит аппарат на колёсиках поближе, долго фокусирует. Потом что-то шипит, и лампа в его руке ярко вспыхивает.

Глазам больно. Щелчок.

— Ещё раз. Не вставайте и не двигайтесь.

Процедура повторяется.

— Готово, — сообщает мне фотограф.

— Когда будет готово?

— Через неделю. Третьего августа.

Меня это не очень устраивает, потому что даже если я попаду в 27 июля, нет гарантии, что я в нём не застряну снова.

— Мне нужно завтра, — говорю.

Он смотрит на меня с раздражением.

— Молодой человек, у меня куча заказов, очередь. Если вы думаете, что вы какой-то особенный, то…

— Многие ли вам платят триста рублей за фото?

— Вы заплатили мне двести… и мне очень не нра…

Подняв глаза, он замолкает, потому что видит, что я с улыбкой протягиваю ему ещё сто рублей.

— Вы очень странный клиент. Пожалуй, вы правы, у меня никогда такого не было…

— Маэстро, не забудьте. Снимки нужны завтра.

* * *

Дверь нашего номера приоткрыта, я из коридора замечаю Горемыкина — следователя, моего соседа по комнате.

Он в пиджаке, воротник расстёгнут, лицо усталое, будто это он, а не я, прожил один раз почти три десятка раз.

Он выходит из номера и толкает перед собой моего неприятеля — усатого широкоплечего казачка Гришу — Гришаню.

Здрасьте, дорогие товарищи…

Руки у Гриши стянуты за спиной наручниками, плечи опущены. Горемыкин ведёт его, держит под локоть, а Гришан пытается скинуть с себя руку следователя по особо важным делам.

— Я сам начальник… — огрызается Гриша, но Горемыкин его не выпускает.

Когда казачок проходит мимо меня, наши взгляды встречаются на долю секунды. Не дольше. Но в этом мгновении — целая вечность.

Я пытаюсь прочитать в его глазах: узнал ли он меня.

Гриша отводит глаза.

— Двигай давай, не задерживайся, — бурчит Горемыкин, подталкивает Гришаню и едва кивает мне.

Я киваю в ответ.

Вот это номер. Неужели Горемыкин приехал в Москву по его душу?

Я, конечно, офигеваю.

Уж не потому ли в тот день, когда Марина его так ждала, он не появился в её номере?

Пока мы с Мариной трали-вали, он уже был за решёткой и давал показания в милиции?

Don’t trouble trouble till trouble troubles you — это английская пословица. Её смысл в том, что не стоит беспокоиться о проблемах или трудностях, пока они реально не коснутся тебя лично.

Проще говоря, не нужно искать конфликтов или вмешиваться в чужие дела, если это напрямую тебя не затрагивает.

Русский аналог: «не буди лихо, пока оно тихо»

Если разобрать фразу дословно, получится: «Не беспокой беспокойство, пока беспокойство не побеспокоило тебя». Идея в том, чтобы не тревожить беду, пока она сама не потревожит тебя.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ БЛИЖЕ К УТРУ.

Глава 2

Рита, Наташа и Нина

Захожу с пакетами к себе в номер.

Достаю свои покупки.

Кроссовки «Адидас» — синие, с тремя белыми полосами, настоящие, мир пока ещё не захлестнул подвальный китайский ширпотреб.

Понимаю, что многие хотели бы иметь подобные кроссовки.

Феномен Adidas в СССР заключался в том, что часть населения желала иметь спортивную одежду и обувь этого бренда, а другая относилась с презрением.

«Кто носит фирму Adidas — настоящий дикобраз. Кто носит фирму Adidas — там любая девка даст»

Две взаимоисключающие народные поговорки.

А ещё есть идеологически выверенная и антизападная: «Кто носит фирму Adidas тот скоро родину продаст.»

Родину продавать я не собираюсь, но из-за отсутствия альтернативы, вынужден пользоваться буржуазными товарами.

Джинсы — тёмно-синие, плотные, ткань приятная, но немного жестковатая, как и должно быть у новых, неношенных.

Тёмно-синяя футболка «Пума» — с логотипом в виде прыгающей кошки на груди.

Её я купил вообще по приколу, потому что Надежда, безусловно относящаяся к относительно просвещённой части молодёжи, цитирующей в процессе торговли Пушкина и Ахматову, но называющая Пуму Ритой. Я сначала не понял, когда она предложила:

— Есть отличная футболка «Рита», в тон.